Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

— Вы понимаете, что делаете, Салтыков? По городу нынче ходит слух, что вы возите в больницу скотскую заразу. Осенью на вас о том писали бумагу. И в этакие дни вы собираетесь везти оспенный гной из моей больницы на скотный двор и прививать его корове. Да ежели один человек про то узнает, один, вас не разбирать будут, вас растерзают. И меня следом, за то, что дозволил.

— Оттого я и пришёл ночью. — Я сел напротив него. — Слушайте моё предложение, Михаил Михайлович. Вашей подписи под этим делом не будет. Корова не казённая, стоит на Охте, у частного хозяина, я за неё плачу из попечительских денег. Лимфу я возьму сам, своей рукой, и запишу это в отдельный реестр, который заведу и стану вести я один. Больничные служители к делу не касаются. Выйдет толк, весь толк ваш, больницы и города. Выйдет беда, вся беда моя, и бумага моя, и ответ мой.

— Складно поёте. — Робек потёр лицо. — Только вы одного не учли. Я вам это дозволю, и я же буду знать, что дозволил. Бумаги нет, а совесть есть, Салтыков. Она не реестр, её отдельно не заведёшь.

На это мне ответить было нечем, и я промолчал. Он был старше меня на двадцать пять лет и на две эпидемии, и совесть у него была вымуштрована получше моей.

— Условия такие, — сказал он наконец. — Первое. Лимфу берёте при мне. Я хочу видеть, с какого пузырька и как. Второе. На себя прививаете тоже при мне, и с того дня всякое утро я гляжу вашу руку и пишу, что вижу, себе в тетрадь. Третье. Покуда не станет ясно, что с вами происходит, ни одна живая душа больше этого ланцета не увидит, хоть бы сам Балуев привёл своих десятерых с оркестром. И четвёртое. Ежели на вас пойдёт полная оспа, я перевожу вас в баньку своей властью и лечу вас так, как считаю нужным я, а не вы. Согласны?

— Согласен.

— Тогда идите спать. — Он поднялся. — Лимфу возьмём поутру, покуда пузырьки молодые. И вот ещё что, Салтыков. — Он поглядел на меня от двери. — Молитесь, чтобы ваша корова оказалась умнее нас обоих.

* * *

Утро началось с того, что двое служителей не вышли к баньке.

Стояли у дровяного сарая, мяли шапки и в глаза не глядели. Слух дошёл до больничного двора раньше меня.

— Не пойдём, барин, — выговорил старший, Прохор. — Не серчай. Люди сказывают, ты коровью заразу возишь и людей ею моришь. У меня дети.

— У тебя дети, — согласился я. — Оттого слушай меня, Прохор, один раз, повторять не стану. Ты к оспенному ходишь третий день. Кабы я тебя морил, ты бы уже лежал. А ты стоишь. Отчего? Оттого что ходишь в моём платье, моешь руки в моём уксусе и ешь из своей миски. Я тебя не морю. Я тебя берегу, как умею. А тот, кто тебе про заразу напел, в баньку вместо себя тебя не пойдёт провожать, когда ты сляжешь.

Прохор сопел и молчал.

— Вечером привезут печатный лист, — добавил я. — Там всё писано просто, попросишь Никитина, он прочтёт вслух. А покуда гляди сюда.

Я снял верхнюю одежду, закатал рукав и показал ему чистое плечо.

— Видишь? Ни следа. Я не привит, Прохор. Я хожу к Гущину чаще тебя, и хожу голый перед этой заразой, как и ты. Разница между нами одна. Я знаю, что уксус и котёл работают, а ты покуда веришь слухам. Скоро я привьюсь первым, у всех на глазах. Тогда и поговорим, кто кого морит.

Он поглядел на плечо. Потом перевёл глаза на меня.

— Ладно, барин, — буркнул он. — Пойдём. Только листок этот вели прочесть всё одно.

* * *

К Лемке я попал в тот же день, после полудня, и попал по радостному делу. С утра прибежал его веснушчатый подмастерье, весь в снегу, и выпалил с порога, что Адам Васильевич просит быть непременно и что «оно готово».

Посреди двора аптеки, на перекладенной печи, сидел куб. Не тот, сорокавёдерный, о котором мы мечтали с осени и который нынче стоял краденым за Рогаткой. Этот был меньше, вёдер на восемнадцать, и бока его шли заплатами, ряд за рядом, как тулуп у бедняка. Мироныч склепал его из двух битых туш, что мы привезли из-под Шлиссельбурга, свёл в одно целое, прошёл швы, согнал старую свинцовую полуду и навёл внутри новую, оловянную, светлую.

— Во! — Старик хлопнул куб по боку, и медь отозвалась гулко и чисто. — Из двух покойников одного живого собрал. Заплата на заплате, красоты никакой, зато швы я лудил сам, и за всякий шов отвечаю головой. Варите в нём хоть щи, хоть свою хину.

Лемке ходил вокруг печи с грифельной доской, и я давно не видал его таким счастливым. Так счастливы бывают немцы, у которых сошёлся счёт.

— Восемнадцать вёдер, герр Салтыков! — Он показывал мне доску, и мел крошился у него в пальцах. — Против моей колбы это выход вдесятеро! Кора лежит, спирт куплен, известь есть. Затопим нынче же, к завтрему пойдёт первая закладка. Пусть их сорок вёдер стоят за Рогаткой хоть до лета. Покуда они там печь кладут да люд собирают, мы с вами первыми выйдем с товаром, и всякий аптекарь в городе будет знать, чей хинин был раньше.

— Затапливайте, Адам Васильевич. — Я глядел на заплатанный куб, и он нравился мне сильнее любого нового. — Мелкими закладками, без геройства. Нам нынче не пуды нужны. Нам нужно быть первыми.

— Первыми и будем!

Тут Адам Васильевич засмеялся, закашлялся на морозном воздухе и потёр грудь ладонью. Я пригляделся к нему внимательнее. Он отмахнулся, душно, мол, у печи, и снова взялся за доску. Я списал это на печь и на радость.

Про Готье, к слову, вестей не было никаких. Бутурлинские старики пошли по городу второй день, и барон слал мне записки с одним и тем же словом. Ищем.

* * *

На Охту мы выехали в четвёртом часу, я и Фрол, и в ногах у меня стояла корзинка, а в корзинке, обложенная снегом, ехала склянка.

Лимфу я взял поутру, как уговорено, при Робеке. Гущин к этому дню горел уже тише, сыпь его отцветала, но на скуле и на лбу ещё сидели молодые пузырьки, поздние, чистые, не тронутые нагноением. Из такого и надо брать. Старый пузырёк весь в гною, в нём кроме заразы живёт дрянь, которой я и названия здесь дать