Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

На Охте, в тёплом полутёмном хлеву, я долго глядел на вымя пеструхи. Вокруг моих насечек, день в день, на седьмые сутки, поднялись пузырьки. Правильные, тугие, с серебристой водицей, с червонным ободком. Точь-в-точь такие я видел в ноябре на руках охтинской доярки. Корова стояла смирно, жевала и на всю мировую медицину ей было наплевать.

— Умница, — сказал я ей от души. — Ты у меня теперь самая учёная корова в Европе.

— Учёная. — Фрол стоял рядом и глядел на вымя с недоверием. — Барин, а с этих пузырей что ж, людей прививать станешь?

— Стану, Фрол. Только сперва себя.

— Себя⁈ — Он аж отступил. — Да как же… А ежели худо пойдёт?

— А ежели худо, ты про то первый узнаешь. — Я обмывал руки уксусом и старался, чтобы голос шёл ровно. — Селивану скажи корову беречь пуще прежнего. Дня через два сниму с неё первую материю.

Зараза прошла через коровье тело. Какой она вышла с той стороны, смирной или прежней, знать пока не мог никто. Это предстояло узнать мне, на собственном плече, и день этот был теперь не за горами.

А у больницы меня ждали. У крыльца стояли казённые сани, и в лекарской сидел чиновник, немолодой, аккуратный, с папкой. Он поднялся мне навстречу и назвался письмоводителем из ведомства призрения.

— Господин Салтыков. Мне велено получить от вас объяснение. — Он раскрыл папку и вынул лист, пожелтевший по сгибам. — Вот по этой бумаге.

Лист этот я узнал раньше, чем прочёл. Осенний донос. Тот самый, про лекаря, что прививает дворовым детям скотскую болезнь. Полгода он пролежал в ящике, и вот его вынули. Аккурат теперь.

— Извольте, — сказал я. — Спрашивайте.

— Правда ли, что вы прививали людям материю, взятую от скотины?

— Правда. В ноябре, шестерым дворовым детям, с согласия их господ. Все шестеро здоровы по сей день, о чём есть запись.

— И вы говорите об этом вот так… прямо?

— А как мне об этом говорить, сударь? Шёпотом? — Я развёл руками. — Этой прививке восемь лет, ею привит английский флот, про неё писано в учёных ведомостях. Стыдиться тут нечего, хвалиться покуда рано.

Чиновник, ждавший, надо думать, запирательства, поднял бровь.

— Стало быть, признаёте…

— Стало быть, подтверждаю, — поправил я. — Признают вину. А я подтверждаю дело, которым горжусь. Разница, сударь мой, изрядная.

И дальше мы с ним спорили с полчаса, и спор этот я вёл больше бумагами, чем словами. На «самовольство» я положил порядок по оспенной части за подписью главного лекаря. На «тайные опыты» реестр, где всякая прививка стояла с числом, именем и исходом. На «корысть» тетрадь Штосса в четыре столбца, где всякий рубль попечительских денег был вписан и посчитан. На «завоз заразы» карантинный лист с одиннадцатью дворами и подписной лист попечительства, где стояли имена, при виде которых письмоводитель сделался заметно вежливее.

Под конец он сложил папку и поглядел на меня с любопытством уже человеческим.

— Скажу вам прямо, господин Салтыков. Шёл я сюда по одной бумаге, а ухожу с целой кипой. — Он усмехнулся в усы. — Дело ваше будет доложено и рассмотрено. От себя прибавлю, что доложено оно будет со всеми вашими листами, а листы говорят внятно.

Он уехал, и я понимал, что дело этим не закончится.

Слух пустили в понедельник. Донос вынули в четверг. А перед этим уже успели сыграть свою роль январская проверка, переписанный рецепт и приступ Лемке. Я бы не сказал, что всё это случайность.

Это прицельная стрельба, и бьёт она по календарю, выстрел за выстрелом.

* * *

В субботу барон не выдержал.

Записка его, доставленная мне с утра, была короткой. «Кофейный дом на Невском, что у Полицейского моста, в полдень. Приезжай как есть. Пётр Кузьмич Бутурлин.»

Я прибыл, как и договорились. Барон сидел в дальнем углу, у окна, тучный, важный, в расстёгнутой шубе, и перед ним уже стояли кофейник и тарелка с сухарями. На меня он поглядел с таким удовольствием, что мне сделалось совестно за три недели порознь.

— Садись. — Он сам налил мне кофею. — В дом тебя не зову, знаю, что не пойдёшь, и правильно, что не пойдёшь. А только я, братец, по-стариковски соскучился. Дарья Гавриловна кланяется. Николенька спрашивает, скоро ли ты им новое что покажешь.

— Покажу, Пётр Кузьмич. Дайте с оспой управиться.

— Управляйся. — Он отхлебнул и поглядел на меня поверх чашки. — Худой ты стал, братец. Дарья Гавриловна тебя увидит, заплачет. Она уж и так на всякой службе за тебя свечку ставит, а Настя, слышал я краем уха, вышила тебе закладку в книгу и второй месяц стесняется отдать.

— Отдаст, когда оспа кончится. Скажите, что я закладкам рад.

— Сам скажешь. — Барон хохотнул. — Ишь, через меня он барышням любезности передаёт. — А теперь давай о деле, за которым звал. Счёт у нас с тобой годовой не сведён. Я в твои трубки да градусники деньги клал? Клал. Изволь отчитаться, каково моё вложение живёт.

Я улыбнулся. Вот за это я его и любил. Больное сердце, оспа в городе, а полковник требует баланс.

— Живёт ваше вложение так, Пётр Кузьмич. Градусники Аким Фадеич делает дюжинами, и дюжины эти расходятся по лекарям вперёд работы, очередь стоит на месяц. Трубки слуховые точит прежний мастер, и их берут ещё бойчее. Цену мы держим божескую, но с каждой штуки идёт доля, и доля эта за зиму покрыла ваше вложение с четвертью сверху. Бумаги все есть, велю снять для вас копию.

— С четвертью, — повторил барон со вкусом. — За полгода. А приятель мой Загряжский рысака продал, восемьсот взял и хвастал на весь город. А тут четверть сверху, тихо, на градусниках. — Он погрозил мне пальцем. — Гляди, Михайло. Проведают купцы, каков ты, отобьют тебя у меня.

— Не отобьют. Я дорогой.

Барон захохотал так, что обернулись от соседних столов. Потом посерьёзнел.

— Привилегия твоя как?

— Ползёт по инстанциям, и когда доползёт, не ведаю. Я уж и подгонять перестал, дело пустое.

— А ты и не подгоняй снизу. — Барон отломил сухарь. — Снизу бумаги не ходят, снизу они лежат. Бумагу надобно тянуть сверху, за верёвочку. Дай срок, кончится твоя оспа, я по своим ходам пройдусь…

Договорить он не успел.

К нашему столу, стянув шапку ещё от дверей, спешил старик. Сухонький, прямой, в старой солдатской одежде, и по тому, как он с порога отыскал глазами барона, я понял, что это один из его людей.

— Ваше благородие. — Старик наклонился к самому уху барона, но говорил так, что слышал и я. — Нашли. Нашли мы француза вашего.

Меня подбросило изнутри.