Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

Готье я нашёл в дальнем углу, на полу, и едва узнал.

Он высох. Щетина покрывала лицо, глаза ввалились, и кашлял он нездорово. На меня он поглядел, не узнавая, потом вдруг узнал, и в глазах его плеснулся ужас. Он побоялся, видимо, что я мог привести за собой его врагов.

Я присел рядом на корточки, взял его запястье и сказал по-французски, тихо:

— Молчите. Кашляйте. Вы хворый, я вас забираю.

И громко скомандовал через плечо, уже по-русски.

— Этого в сани. Жар, кашель, глаза мутные. До выяснения свезём к нам, отдельно. Хозяин! Угол его выскоблить, солому сжечь.

Фрол со служителем подняли Готье на носилки, укрыли с головой рогожей, как укрывают заразных, и понесли через залу. Зала при виде носилок раздалась к стенам сама. Человек у окна привстал было, сделал полшага и встал. Я прошёл в двух саженях от него, и мы на мгновение встретились глазами.

Немолодой, невзрачный. Он глядел на носилки, и на лице его шла быстрая работа. Подойти, проверить, кого несут? К оспенным носилкам, руками?

Он не подошёл. Сел обратно и уткнулся в чашку.

Я знал, что он не подойдёт. За такое жалованье не подходят.

Дальше мы на санях поехали не к больнице.

Свернули за мостом, попетляли для верности переулками, Егорыч, ехавший позади на извозчике, нагнал нас и доложил, что хвоста нет. И только тогда мы подъехали к дому Бутурлиных, с тыла, через хозяйственный двор, где нас ждали.

Барон распорядился по-своему, флигель у сада, тот, где летом жил садовник, был протоплен ещё с вечера, и постель стояла готовая. Прежде чем войти, я переоделся тут же, в сенях флигеля, во всё чистое, что возил с собой в мешке третью неделю, а то платье, в котором ходил по больнице, велел Фролу увязать и не трогать. Руки вымыл дважды и обтёр уксусом. Оспа у меня была за спиной, в баньке у ледника, и таскать её сюда я не собирался.

Готье внесли, раздели, и я осмотрел его при свечах со всем тщанием, на какое был способен в третьем часу ночи.

Оспы я на нём не нашёл. Отыскал застуду, запущенную, недельную, с хрипами в правом боку, и истощение, при котором простуда добивает не хуже оспы. Лечится теплом, питьём, покоем и едой, всем тем, чего он был лишён последние дни.

— В дом, где Митя с Николенькой, ему покуда нельзя, — сказал я барону, отмыв руки. — Не из-за оспы, оспы нет. Застуда его для детей заразна, как всякая застуда. Две недели — во флигеле, еда — с общего стола, ходить к нему — мне да Дарье Гавриловне, и чтоб платок на лице. Дальше поглядим.

— А сам-то ты? — Барон поглядел на меня исподлобья. — В дом зайдёшь? Дарья Гавриловна извелась вся.

— Не зайду, Пётр Кузьмич. И до порога не дойду.

— Да ты, кажется, чистый весь, я вижу.

— Чистый, — согласился я. — Только у меня в баньке лежит оспенный, и я к нему хожу через день. Пока он там лежит, мне в ваш дом ходу нет, хоть трижды переоденься. Так что скажите Дарье Гавриловне, что я кланяюсь и что вернусь, как кончится. И вот ещё что. Как только у меня будет материя, я привью весь ваш дом. Митю, Николеньку, Настю, Дарью Гавриловну и дворню до последнего человека. Тогда и ходить буду спокойно.

— Прививать? Дарья тебе таких прививок задаст…

— Задаст, — согласился я. — А после сама первая руку подставит, вот увидите.

— Флигель так флигель. — Барон уже сидел у постели, грузный, в наброшенной шубе, и глядел на учителя. — Ну, Лука Осипович. Здравствуй, что ли, беглец.

— Пётр Кузьмич… — Готье попытался приподняться. — Мне не следовало сюда приходить. Я к вам беду веду, я оттого и ушёл тогда…

— Лежать, — сказал барон тем голосом, каким, надо думать, останавливал когда-то эскадрон. — Ушёл он! Столько лет за моим столом просидел и взялся вдруг по ночлежкам от меня прятаться. Беду он ведёт. Я, брат, на своём веку столько беды видал, что твоя в моём доме с голоду помрёт. Лежи и молчи, после виниться будешь.

Готье заплакал. Молча, не утираясь, как плачут вконец измученные люди. Потом собрался, откашлялся и заговорил, и говорил долго, вперемешку по-русски и по-французски, а мы двое слушали и не перебивали.

Он рассказал барону про Лион. То же, что и мне.

Про девяносто третий год, когда город взяли войска Конвента и начались казни. Расстреливали картечью на равнине Брото, по десяткам, по сотням, гильотина на площади Терро не успевала.

Про отца своего, лионского адвоката, который писал прошения о помиловании даром, всякому, кто ни попросит. За это его и взяли в декабре, а собственные его прошения легли на стол уликой против него самого. Судила отца комиссия из пяти человек, и ушло на всё про всё четверть часа.

Четверо в той комиссии, как я понял из его рассказа, были злодеи обыкновенные, пьяные от власти, каких тогда развелось тысячи. А пятый был иной. Молодой, трезвый, речистый, с хорошим почерком. Он вёл в комиссии бумаги и ставил подписи под списками.

Речь шла о Ренаре.

— Я его видел трижды, господа, и всякий раз близко, как вижу вас. — Готье говорил ровно, глядя в потолок, и только пальцы его комкали одеяло. — Раз в самой комиссии, когда носил отцу бельё в тюрьму. Раз на площади. И раз в списках, где против отцовской фамилии стояла его рука. Вот эта самая рука, белая. А спустя столько лет, за четыре тысячи вёрст, я вижу её снова.

Это он уже знал из моей истории. Тут уже я поведал Бутурлину остальное.

Как Ренар показывал дамам рубец и рассказывал, как пострадал от революции. Рубец у него есть, правда. Только вот получен он вовсе не от революционного штыка.

Я разглядел его ещё в декабре, у Полторацкого, и разглядел как врач. Розовый, налитой, валиком над кожей. Такому рубцу года два, от силы три, а старая рана лежала бы белой плоской ниткой. Откуда он взялся на самом деле, не знали ни я, ни Готье.

В комнате стояла тишина, только трещала свеча.

— Он не может меня оставить, господа, поймите, — заговорил Готье. — Я один во всём этом городе знаю, что Клавдий Петрович Ренар не жертва Лиона. Он его палач, письмоводитель смерти, и приехал сюда доживать в чужой славе. Одно моё показание, и нет ни славы, ни домов, где его принимают, ни места, которого