Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

* * *

Показание мы писали на другой день во флигеле, и это была самая тяжёлая работа недели, хотя за всю неделю я резал, прививал и не спал две ночи.

Готье сидел в постели, обложенный подушками. Барон устроился рядом, а у стены, по левую руку от меня, примостился с чернильницей на коленке Егорыч, который, как выяснилось, четырнадцать лет прослужил при полку писарем. Ещё двое стариков встали у дверей, свидетелями.

— Пишите, Лука Осипович, как я спрашиваю, — сказал я. — Не как помнится, а по порядку. Год, месяц, место, кто присутствовал. Суд любит скуку. Чем скучнее бумага, тем труднее её оспорить.

И он начал. Скучно не вышло.

Он назвал мне год и месяц. Назвал улицу в Лионе и отцовский дом, третий от угла, с воротами в арке и с адвокатской доской у входа. Назвал день, когда за отцом пришли. И на этом сломался в первый раз.

— Мой отец ведь никому ничего плохого не сделал, господа, — выговорил Готье и остановился. Губы его шли вкось. — Он писал прошения о помиловании. Даром, всякому, кто попросит. Вдове башмачника писал, ткачам писал. Он верил, что бумага, составленная по форме, что-нибудь да значит даже у безумцев… Простите. Мне шёл восемнадцатый год, и я тогда думал ровно так же, как он.

Барон, не говоря ни слова, положил ему руку на плечо. Так они и сидели у меня перед глазами, седой русский полковник и вчерашний беглец, годящийся ему в сыновья, покуда Егорыч ждал с пером на весу, и в комнате было слышно, как потрескивают дрова.

— Пишем дальше, — сказал наконец Готье. — Простите. Дальше.

Я спрашивал Готье максимально подробно и при этом холодно. Чувства меня не занимали. Меня занимало, что он видел, когда и при ком.

— Сколько человек сидело в той комиссии?

— Пятеро.

— Где сидел пятый и что делал?

— По правую руку, вёл бумаги и ставил подписи.

Затем разузнал, сколько раз Готье видел его своими глазами. Трижды. Всё это мы зафиксировали на бумаге. Видел он его один раз в самой комиссии, когда носил отцу бельё в тюрьму. Раз на площади. И раз в списках, где против отцовской фамилии стояла его рука.

Дальше я спросил, как выглядели те списки и каким числом помечены. И что стояло в приговоре.

Отца его обвинили, как я записал со слов, в пособничестве врагам свободы. Четверть часа на всё, а собственные отцовские прошения лежали при этом тут же на столе, уликой против него самого.

Отвечал мне Лука Осипович сразу, не запинаясь, и память его отдавала подробности одну за другой.

Потом я задал вопрос, который для всякой бумаги важнее прочих.

— Кто ещё, кроме вас, видел этого человека в комиссии и мог бы то же самое подтвердить?

Один свидетель ничего не весит. Двое уже спорят, трое составляют дело. Знал я это из своего ремесла, где одно наблюдение есть случай, а три наблюдения есть уже правило.

Он подумал и назвал мне троих. Соседа по улице, стряпчего, который ходил в ту же комиссию по чужим делам, и отцовского переписчика.

А следом, тем же ровным голосом, сказал, где и в каком году каждый из них умер.

И ни один из троих, как я записал за ним, не умер в Лионе. Один в Кобленце, другой в Митаве, третий в Вене, и умерли в разные годы, порознь, вдали друг от друга. Двое скоропостижно, здоровые ещё люди.

Я записал это и подчеркнул дважды.

Выходит, свидетелей было четверо. Остался один, и он сидел сейчас передо мной на подушках.

На этом месте Готье сломался при мне во второй раз, потому что дошли до его семьи. Матушка его, отдавшая ему отцовские часы и зашившая деньги в подкладку, велела идти в Швейцарию и сказала, что догонит. Не догнала.

Наконец, мы закончили. Готье подписал, свидетели приложили руки, и барон убрал бумагу в шкатулку с двойным дном, а вторую копию я взял с собой.

— Ну вот, — сказал барон, провожая меня через двор. — Заряжено ружьё. Осталось сыскать, кто из него выстрелит.

— Сыщу, Пётр Кузьмич. Есть у меня один человек на примете. Любопытный.

А наутро была пятница, тринадцатое марта, и в наш больничный двор въехал обоз Балуева.

Я такого не видел даже на Сенной. Впереди сани самого Степана Ильича, за ними вторые, с Софьей Аркадьевной и нянькой, третьи с детьми, и дети сыпались из них, как горох из прорванного куля. Десять душ, от девицы на выданье до годовалого на руках. Замыкали обоз сани с гостинцами, которые Балуев, не спросясь, жертвовал больнице, и Фома Игнатьевич уже кружил над ними, как ястреб над курятником.

— Показывайте плечо, Михайло Алексеевич! — загремел Балуев на весь двор вместо приветствия. — Уговор дороже денег!

Я закатал рукав. Пузырёк мой к этому дню подсох и взялся коркой, ровной и чистой, и Балуев разглядывал его так, как разглядывают закладную перед подписью. Сопел, наклонял голову, даже очки достал.

— Стало быть, принялась?

— Принялась, Степан Ильич. Жар был день, ломота два. Теперь этой руке оспа не страшна.

— Ну, коли так… — Он оглянулся на свой выводок и вдруг замялся, и вся его громкость с него сошла. — Ты уж распоряжайся сам, батюшка. Я в этом деле не судья. Веди, как знаешь.

Вот теперь верно. Ставить прививку двум десяткам человек в одном дворе можно только по своему порядку, и порядок этот я держал в голове со вчерашнего вечера.

— Дозвольте, как у меня заведено. Сперва старшие и здоровые, за ними младшие. Дуняшу последней, ей больше всех реветь.

Начали собираться все наши попечители. Подоспела Ознобишина Фёкла Савельевна. Её я попросил побыть у котла и приглядеть за чистой водой. Никитин занялся реестром. Служитель Прохор следил за очередью и родню держал за верёвкой.

И началось то, что я теперь буду вспоминать ещё долго.

Старшая дочь залилась краской и объявила, что при мужчинах рукав не закатает, хоть режьте. Ознобишина увела её за ширму и уговорила в две минуты, а чем, для меня осталось тайной. Годовалая Дуняша орала так, что с крыши сходил снег, и Степан Ильич совал ей пряник, растерянный и совершенно счастливый.

А посреди этого столпотворения работала цепь.

Материю я брал из двух рук разом. Из шести трубочек, что я снял на Охте, одна ушла в моё плечо, а пять лежали в снегу и ещё держались, и из них пошли первые прививки. Дальше в дело вступило моё