Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

Кто это? Гагина, первым делом. Флирт её у окна так и остался мне непонятен, тут же всё сходилось, и запах духов был тяжёлый и сладкий, как в её гостиной. Только Елена Кирилловна пишет по-французски и подписывается всегда, ей скрываться незачем.

Кто-то из молодых попечительниц? Чья-нибудь благодарная вдова из тех, кого я лечил зимой? Я перебирал лица и не мог остановиться ни на одном.

Про то, что кто-то в этом городе три дня подряд глядел на моё лицо и заметил, когда оно повеселело, я думать себе запретил. Об этом было слишком странно думать в третьем часу ночи, над остывшим пирогом.

Письмо я убрал в тетрадь Никитина, между листами реестра, где его никто не стал бы искать. И до утра проспал, как убитый.

А утром семнадцатого, перед выездом к брату, Никитин доложил мне то, за чем я посылал его ещё в начале недели.

А посылал я его в Воспитательный дом. Это приют для тысяч городских подкидышей и сирот, и он был далек от обычного оспенного барака, где изолировали умирающих. Но именно там держали главную оспопрививальную станцию столицы: младенцы из приюта служили живым «запасом» — от одного к другому передавали свежую лимфу, снабжая вакциной всю губернию.

— Ездил в Воспитательный дом, Михайло Алексеевич, как велено. Справлялся по казённой части. — Он развернул записку. — Своя цепь у них пресеклась ещё в январе, некого стало прививать, вот и оборвалась. Из Москвы им слали на стёклышках, под воском, дважды. Оба раза по морозу пришло мёртвое. Царапали детей, ждали пузырька, а пузырька нет.

Вот и весь ответ, и другого я не ждал.

Дело это в империи идёт пятый год под рукой самой государыни. Так что я тут ни первый, ни единственный. Беда в другом. Вакцина эта живая, её не запасёшь ни в склянке, ни в леднике, и всякий, кому она понадобилась зимой, оказывается ровно там же, где оказался я месяц назад. Перед пустым ланцетом.

Оттого и корова.

И вот что из этого выходило, если додумать до конца. Нынче, в марте, живая материя во всём Петербурге была у меня одного. У меня, у пеструхи на Охте и у двадцати девяти человек, привитых в четверг.

— Хорошо, Алексей Степанович. Запишите в реестр как справку. И вот ещё что. Всякому, кто явится за материей от казённых заведений, отпускать. Даром и без разговоров, с одной только записью, кому и когда.

— Даром? — Никитин поднял глаза.

— Даром. Цепь тем и хороша, что чем длиннее, тем крепче.

* * *

Дом брата на Сергиевской я узнал издали по чистому крыльцу. Всё у Андрея было чисто, ровно и по местам, вплоть до сугробов вдоль дорожки, которые дворник, надо думать, выравнивал лопатой под линейку.

Алексиев день. Стол я застал постный, потому что до Пасхи ещё далеко, но богатый, с грибами, с расстегаями, с рыбой трёх сортов. Гостей немного, сослуживцы брата с жёнами да Балуевы через два двора, Степан Ильич с Софьей Аркадьевной, и на сей раз, слава богу, налегке, оставив детей дома. Посреди всего этого, на руках у няньки, сидел именинник, годовалый Алёша, и глядел на мир круглыми, очень серьёзными глазами, отцовскими.

Елизавета Карловна встретила меня в дверях, сухо, точно и тепло разом, как умела только она.

— Пирог доели?

— Доел, Елизавета Карловна. Горячим, как велено.

— Врёте, но врёте учтиво. — Она отобрала у меня шапку. — Девку я привела для прививания, как вы Андрею наказали. Дуня, из наших, дворовая. Она согласна. Только скажите мне честно, это правда не страшно?

— Правда, — ответил я. — Глядите сами.

И я привил её тут же, в передней, при всех, кто вышел поглядеть. Дуня, курносая девка лет шестнадцати, зажмурилась и вытянула руку. Две насечки, материя с моей же корки, тряпица. Она открыла глаза, поглядела на плечо, поглядела на меня и сказала разочарованно:

— И всего-то, барин?

— И всего-то, — согласился я. — Через неделю пузырёк, три дня ломоты, и оспа тебе не страшна до самой старости. Елизавета Карловна, через восемь дней с её плеча привью Алёшу. Годовалую Балуева, вон, спросите у Софьи Аркадьевны, я в четверг привил, она и не пикнула.

— Пикнула, — сказала Софья Аркадьевна. — Ещё как пикнула. Но здорова, вот вам крест.

Обед прошёл шумно и легко, как проходят обеды в домах, где хозяева гостям рады. Балуев рассказывал про снег с крыши, сослуживцы брата толковали о своём, Елизавета Карловна поглядывала на дверь детской. А я сидел, ел расстегаи и думал, что три месяца назад в этом доме меня встречали через губу, а нынче я тут именинному племяннику родной дядька, и брат сидит напротив и глядит на меня просто, по-домашнему, и канцелярский прищур куда-то делся.

Он проводил гостей сам, до крыльца, каждого. А потом вернулся, притворил дверь в столовую и сел напротив меня, прямо, как сидел всегда.

— Ну, — сказал я. — Говори свою странную просьбу. Всё жду не дождусь, когда ты мне уже раскроешь свою тайну.

Андрей помолчал. Выровнял на столе солонку, ножик и хлебницу, в ряд, отцовским жестом, который я уже знал. И заговорил, глядя на солонку.

— У нас в канцелярии есть дело. Какое, не спрашивай, сказать не могу и не скажу. По делу проходит человек, которого шестой месяц не могут допросить. Всякий раз, как за ним посылают, он в постели. Немощен. Свидетельство лекаря при нём имеется, лекарь известный, подпись честная. И всё бы ничего, только дело от этого стоит, а стоять ему нельзя. — Он поднял глаза. — Я хочу, чтобы ты на него поглядел.

— Лечить?

— Нет. — Андрей качнул головой. — Лечить его есть кому. Я хочу, чтобы ты мне сказал, болен он или притворяется. Только это. Больше ничего.

Я поглядел на брата. На человека, для которого лекарь у постели подследственного есть вещь столь же дикая, как канцелярист в операционной.

— Андрей. Ты понимаешь, что ты просишь? Ты зовёшь лекаря туда, где лекарям делать нечего.

Вернее, в моём веке такое проводилось, но здесь это, своего рода, новшество.

— Понимаю. — Он усмехнулся, коротко и невесело. — Оттого и сказал, что просьба странная. Оттого и просить, кроме тебя, некого. Всякий другой лекарь напишет мне то, что уже написано. А ты… — он поискал слово, — ты глядишь иначе. Я это видел. Над Алёшей видел, над той бумагой видел. Мне надобно, чтобы кто-то поглядел иначе.

Я молчал долго. Внутри у меня в это время сходились и