Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

Я поглядел на него в зеркальце для осмотров, потом позвал Робека. Тот надел очки, глядел долго, поворачивал моё плечо к свету и наконец выпрямился.

— Тугой. Водица ясная, ободок червонный, края ровные. — Голос у него был ворчливый и совершенно счастливый. — Прививочный пузырёк, Михайло Алексеевич. Правильный, каких я на Камчатке не видывал. Ваша корова, выходит, умнее всей лондонской коллегии.

— Стало быть, записываем?

— Записываем. — Он снял очки и вдруг протянул мне руку, чего не делал никогда. — А в тетради моей, сударь, будет нынче помечено особо. Видел своими глазами и свидетельствую. Это вам не для славы, Салтыков. Это вам на случай, ежели опять бумагу какую вынут из ящика. Пусть теперь вынимают.

Ломота к полудню отпустила. Жар держался ещё сутки, лёгкий, рабочий, и я его почти любил, потому что он был ровно таким, каким ему положено быть у охтинских ребятишек. Зараза прошла через коровье тело и вышла смирной.

Способ работал. У меня было шесть трубочек, корова с дозревающими пузырьками и город, который можно было начинать закрывать от оспы, плечо за плечом.

За листками к Полторацкому я поехал через день, уже с открытым лицом и в своём платье, потому что прятать мне стало нечего. Тысяча печатных листков про оспу, оплаченных попечительством, ждала меня в кипах и пахла свежей краской, а для меня — победой.

Полторацкий сам вышел проводить меня до дверей.

И в дверях, на пороге своей типографии, я столкнулся лицом к лицу с Клавдием Петровичем Ренаром.

Он входил с улицы, стягивая перчатку, свежий, румяный с мороза, в отличной шубе. Увидел меня, и ни одна черта на лице его не дрогнула. Он поклонился первым, любезнейшим образом, как кланяются доброму знакомому.

— Господин Салтыков! Какая приятная встреча. — Он улыбнулся во весь рот. — А я, представьте, лишь вчера узнал новость и сердечно за вас рад. Говорят, учитель ваш пропавший наконец сыскался. Здоров ли?

Меня накрыло.

Гнев заполнил всё тело. Руки мои сами собрались в кулаки, и на один страшный удар сердца я увидел всё это наяву. Как бью его, с разворота, в это румяное любезное лицо. Как летит с него шапка, и он валится на свои кипы. Пятый в комиссии. Белые руки, что ставили подписи под списками, где стояла фамилия его отца. Он стоял в шаге, улыбался и ждал ответа.

Разумеется, я смог сдержаться. Хотя хотел отомстить. И за Готье, и за Лемке, и за себя.

Но разжал кулаки. Палец за пальцем.

Что ж, ладно.

Насилием этот вопрос не решить. Ударь я его сейчас, и к вечеру весь Петербург будет знать, что лекарь Салтыков, тот самый, про которого пишут доносы, средь бела дня избил несчастного лионского страдальца. Насилие тут только всё усугубит, оно сыграет за него.

— Здоров наш учитель, благодарю вас, — ответил я и улыбнулся ему так же любезно. — Поправляется день ото дня. Память у него, слава богу, превосходная.

Я могу сделать кое-что страшнее насилия. И покажу это Ренару сейчас же.

Глава 18

— Память, говорите, — Ренар покивал, всё с той же приятностью в лице. — Это большое счастье молодости. С годами память начинает ослабевать. Но, господин Салтыков, заметьте, я тоже очень памятлив.

Он уже собрался пройти мимо, к Полторацкому, и вот этого я ему не дал. Я шагнул чуть в сторону, ровно настолько, чтобы затворить собою дверь, и заговорил тихо, по-французски, на языке, который был между нами двумя.

— Особенно памятлив он на девяносто третий год, сударь. На Лион в декабре. На комиссию из пяти человек, что судила людей по четверти часа. И на один хороший почерк, который вёл в той комиссии бумаги и ставил подписи под списками.

Улыбка осталась у Ренара на лице. Но уверенности под ней явно стало меньше. Осталась лишь маска, под которой скрывался мой враг.

Перепуганный враг.

Это длилось секунду, может, меньше. Кожа у скул натянулась, зрачки встали, и сквозь любезного лионского страдальца на меня глянуло то, что я и ожидал увидеть. Счётная машина, быстро перебирающая ходы. Потом машина досчитала, и лицо вернулось на место.

— Не понимаю вас, господин Салтыков.

— Понимаете. Сами сказали, что память у вас тоже хорошая. Значит, помнить должны. — Я говорил ровно, как диктуют рецепт. — И помните, откуда на самом деле взялся рубец на вашей руке. Смелый был человек — тот, кто оставил его вам. Жаль, рука дрогнула. Так вот, сударь. Учитель всё рассказал, подробно и при свидетелях. Сказанного назад не берут. Тронете его ещё раз, хоть пальцем, хоть бумагой, и рассказ этот прочтут там, где все бумаги читают внимательно.

— Угрожаете? — спросил он всё так же спокойно.

— Ставлю диагноз. Это моё ремесло.

— Диагноз. — Он с отвращением хмыкнул. — А скажите, господин лекарь, отчего вы так уверены, что ему поверят? Сколько лет было вашему свидетелю в девяносто третьем? Восемнадцать? Мальчишка, перепуганный до полусмерти, в городе, где стреляли картечью по площадям. С тех пор прошло почти тринадцать лет. Мальчик вырос, обжился в чужой земле, и ему, надо думать, до сих пор снятся дурные сны. Мало ли что человеку в таких снах привидится. Ваша же наука, полагаю, знает тому примеры.

Вот он, ход, и я его узнал сразу. Лжецом Готье выставлять не станут. Его выставят человеком, повредившимся от давнего страха. Просто, дёшево, и свидетелей на то не надобно.

— Наука моя — это моё оружие, — парировал я. — Мне не составит труда доказать, что Готье всё это не выдумал, и знания о ваших преступлениях взял отнюдь не в бреду. А всё потому, что таково моё ремесло. Я могу назвать человека больным, и в то же время могу доказать, что другой человек здоров.

Ренар неторопливо натянул перчатку, которую перед тем снял. Пальцы его, я отметил, не дрожали — отдам ему должное.

— Занятный вы человек, господин лекарь. — Шёпот его сделался тише. И я счёл это единственным признаком того, что мой удар дошёл. — Столько трудов, и всё ради какого-то учителя. Что ж. Город наш тесен, будем встречаться. Кланяйтесь больным.

Он поклонился и прошёл к Полторацкому. Спокойный, с прямой спиной. А я остался на крыльце с кипой листков и с ясным, холодным пониманием того, что я сейчас сделал.

Я сжёг мост. Ренар с этой минуты знал, что показание существует. Тайна перестала быть тайной, и часы пошли. Кто первый доведёт свою бумагу до нужного стола, тот и выиграл, а второму останется то, что остаётся проигравшему.

Стало быть,