Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

— Где?

— Тут, ваше благородие, недалече. Только вот какая закавыка… — Старик замялся и поглядел на меня. — Взять-то его нынче никак нельзя. Есть проблема.

Глава 17

— Как это нельзя его достать? Где Готье⁈ — барон подался вперёд всем корпусом, и стол качнулся. — Говори толком, Егорыч. Нашли — так брать надобно!

Старик покосился на соседние столы и понизил голос.

— Стерегут его, ваше благородие. Вот в чём закавыка. Ночлежные углы там, при трактире, у самой Московской заставы. Француз ваш там, я его самолично видал через щель, худой, кашляет, на углу лежит третью неделю. Только трактир тот пасут. Двое. Один в зале сидит, чай гоняет с утра до ночи, другой через улицу, в мелочной лавке пристроился. Сменяются. Четвёртые сутки сидят, я считал.

— Так француза же не взяли? — не понял я.

— А они его в лицо не знают, барин. — Егорыч усмехнулся в седые усы. — В том вся и штука. Народу в ночлежных набито по два десятка на угол, бородатые, тощие, кашляют все. Поди разбери, который тут француз. Они и не разбирают. Они сидят и ждут, кто за ним придёт. Явится человек, спросит француза, вот тогда им и лицо, и всё разом.

Я поставил чашку. Вот оно что. Ночлежка эта никакая не нора, где Готье спрятался. Ночлежка эта капкан, и настроен он на нас. Лука Осипович сидит в нём приманкой, сам того не зная, и всякий, кто протянет к нему руку, эту руку и оставит.

— Ефимку кликну, — барон уже прикидывал вслух, по-военному, — возьму троих постарше, кто в деле бывал. Подъедем со двора…

Я молча положил пальцы ему на запястье.

Барон осёкся. Поглядел на мои пальцы, на меня, опять на пальцы. Я считал, глядя поверх его плеча в окно, и лицо держал самое скучное.

— Ты чего это?

— Считаю, Пётр Кузьмич. Не мешайте.

— Тьфу ты, надзиратель… — Он выдернул руку, засопел, отвернулся к окну. Помолчал. — Ну и что насчитал?

— Насчитал, что со двора вы никуда не подъедете. — Я забрал у него из-под руки сухарь от греха. — А подъеду я.

Спорить с отставным полковником делом было пустым, это я усвоил давно. Полковника не переспоришь. Полковнику можно только предъявить его собственный пульс, и пусть он с ним спорит сам. Пульс у Петра Кузьмича после одной только мысли о вылазке пошёл вскачь, и он это почувствовал не хуже меня, потому и засопел.

— Ты-то куда подъедешь? — буркнул он уже без напора. — Тебя эти двое срисуют быстрее, чем меня. Лекарь Салтыков нынче человек известный.

— Известный, — согласился я. — Вот на этом и подъедем.

И я изложил им замысел, который сложился у меня, покуда Егорыч рассказывал про чай и мелочную лавку.

Весь город нынче шепчет, что в Мариинской оспа и что лекарь Салтыков возит заразу. От меня шарахаются в гостиных, мои служители жалуются, что с ними не садятся в трактирах. Страх этот две недели работал против меня.

Пусть один раз отработает на меня.

По оспенной части я имею законное право осматривать ночлежные углы, где люди спят вповалку, на то есть порядок за подписью главного лекаря, и порядок этот я сам же и писал. Осмотр так осмотр. Приедем ночью, с фонарём, в оспенном платье, и я громко, на всю залу, объявлю хозяину, что ночлежные его будут осмотрены по оспенной части.

— И что же эти двое? — Барон свёл брови. — Так и будут глядеть?

— Будут, Пётр Кузьмич. Издали. — Я допил кофей. — Поставьте себя на их место. Сидит наёмный человек, деньги ему плачены за то, чтобы глядеть и слушать. И тут входит оспенная команда. Та самая, про которую весь город шепчет. Подойти к нам, значит, попасть в карантинный лист, а там две недели взаперти, и хозяевам его такой работник без надобности. Помешать осмотру он не может, права не имеет. Пойти следом не может тоже, приметен. Ему остаётся одно — сидеть и глядеть со стороны, как из ночлежной выносят хворого. А хворых у оспенного лекаря, Пётр Кузьмич, не отнимает никто. Оспенного хворого вам всякий отдаст сам и ещё перекрестится вслед.

Барон глядел на меня долго. Потом хохотнул и хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки.

— Ох, шельма… Это что же выходит. Они себе капкан насторожили, а ты им в капкан этот оспу принесёшь.

— Не оспу. Страх оспы. — Я поднялся. — Оспа у меня в баньке лежит и никуда не поедет. А страх лёгкий, его возить можно.

К заставе мы подъехали во втором часу ночи. Больничные сани, фонарь на шесте, я и трое со мной — Фрол и двое служителей из оспенной команды, все в том самом платье сером, с холщовыми колпаками, в котором ходят к Гущину. Платье это за две недели выучил в лицо весь город.

Трактир ещё светился. В зале, сквозь пар и чад, сидело душ пятнадцать, и человека у дальнего окна я угадал сразу, по тому единственному, что его выдавало. Все в зале что-то делали, ели, спали на столах, бранились. Этот сидел над пустой чашкой и никуда не спешил.

Хозяин выкатился нам навстречу, и по лицу его было видно, что он предпочёл бы пожар.

— Батюшки… господин лекарь… да у нас же всё чисто…

— Чисто, говоришь. — Я обвёл глазами залу, пар, чад и мокрую солому у порога. — А в Свечном тоже говорили, что чисто. Нынче там пять дворов заколочено.

Трактирщик побелел и стал крутить фартук в кулаках.

— Дык я что… я разве против… вы уж только это, батюшка, без огласки бы…

— Вот и проверим, — сказал я громко, на всю залу, доставая бумагу. — Осмотр ночлежных углов по оспенной части, по порядку, заведённому в столице сего февраля. В городе оспа, любезный, а у тебя на углах спят вповалку по два десятка душ. Веди. Команда, за мной. Прочих прошу сидеть, где сидят, к осматриваемым не подходить.

Слово «оспа» прошло по зале, как сквозняк. Кто-то перекрестился. Двое у дверей допили залпом и вышли, не доев. Человек у окна остался сидеть над своей чашкой, и я спиной чувствовал его взгляд всю дорогу до ночлежной двери.

В ночлежных углах воняло прелой соломой, мокрой овчиной и человеческой бедой. На нарах и на полу лежали вповалку, головами к стене, и в свете фонаря на нас поднялись два десятка глаз, испуганных, сонных, злых. Я шёл вдоль нар медленно, как и положено при осмотре, у одного поглядел горло,