Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

Молодой же чист. Я вскрыл его ланцетом у самого основания, набрал прозрачной лимфы в стеклянную трубочку, запаял воском оба конца и уложил в склянку. Робек стоял рядом и писал в тетрадь. Лицо у него при этом было такое, словно писал он мне подорожную в ад.

Хозяин коровы, охтинский мужик Селиван, встретил нас у хлева и загородил собой ворота.

— Не дам, — сказал он ещё до того, как я открыл рот. — Слыхал я, чего ты удумал, барин. Фролка проболтался. Скотину мою поганить оспой не дам. Мне её опосля доить. Мне молоко возить в город. Кто у меня его возьмёт, с оспенной-то коровы?

— Возьмут лучше прежнего, — ответил я. — Слушай счёт, Селиван. Корову я у тебя покупаю. Вот деньги, при Фроле отдаю, шестьдесят рублей.

Селиван уставился на деньги. Шестьдесят рублей за его пеструху были ценой двойной, и он это знал не хуже меня.

— Корова стоит у тебя, в твоём хлеву, на твоём сене, и за постой я плачу отдельно, — добавил я. — Хворать она будет дней десять, и хворь её людской не страшна вовсе, доярки от неё пузырёк на пальце получают, и только. А как отхворает, я тебе её продам обратно за половину. И всякий в городе будет знать, что корова Селивана с Охты переболела коровьей оспой и что молоко её оттого самое верное. Я тебе о том бумагу дам с печатью больницы. Понял теперь, чем торгуем?

Мужик думал долго, шевеля губами. Фрол за моей спиной сопел и всем видом показывал, что он тут ни при чём.

— Добро, барин, — сказал наконец Селиван и отворил ворота.

В хлеву было тепло, темно и пахло навозом и сеном. Пеструха стояла смирно, Фрол держал её за рога и ворчал себе под нос, что баба его засмеёт, что скотину лечат наоборот и что пост, а они этакое творят. Я вымыл вымя тёплой водой с уксусом, выбрил два места величиной с пятак и сделал ланцетом насечки, неглубокие, в четверть линии, только чтобы вскрыть кожу. В насечки я втёр лимфу, прикрыл чистой тряпицей и обвязал.

Руки у меня на морозе после тёплой воды горели, и я тёр их уксусом до боли, до красноты, а после ещё раз, и Фрол глядел на это и молчал.

— Всё, — сказал я. — Теперь считаем дни. Нынче двадцать первое. К двадцать восьмому на вымени должна появиться сыпь. Селиван, корову никому не казать, доить в отдельную посуду, молоко эти дни лить вон, за это тоже плачено. Фрол приедет через день глядеть.

Обратно мы ехали в сумерках. Я сидел в санях, глядел на свои руки, красные от уксуса, и думал о том, что сделал.

Семь дней. Через семь дней я узнаю, объездила корова заразу или нет. И узнаю это единственным способом, который у меня есть, привив её содержимое себе в плечо.

В моём веке за один нынешний день у меня отняли бы диплом, а следом, пожалуй, и свободу. И правильно бы сделали. А здесь у меня нет ни другого пути, ни времени искать его, потому что в баньке лежит Гущин, по городу ходит слух, и где-то в ящике лежит донос, которому вот-вот дадут ход.

* * *

У больничных ворот в сумерках стояли чужие сани, и от них мне навстречу шагнул человек.

Я узнал его не сразу, и когда узнал, у меня сердце пропустило пару ударов.

Лемке. Без шапки, шуба расстёгнута, воротник рубахи разодран у горла. Он шёл ко мне через двор нетвёрдо, боком, как ходят пьяные, только таковым он не был. Лицо его в сумерках было серым, на лбу, в этакий мороз, стояла испарина, и правая рука всё лезла к грудине и тёрла её, комкая рубаху.

Плохо. Очень плохо. Это я увидел раньше, чем успел подумать.

— Адам Васильевич!

— Герр Салтыков… — Он ухватил меня за рукав, и пальцы у него тряслись. — Я к вам… я сам… Я знаю, понимаете, я знаю…

— Стойте. Молчите. Дышите.

— Нет, вы слушайте! — Он дёрнул меня к себе с силой, какой я в нём не знал, и заговорил, заикаясь и глотая слова. — Я понял, Михаил Алексеевич. Я понял, как они узнали наш рецепт… Я, старый дурак, я сам…

Глаза его ушли вверх, под лоб. Пальцы на моём рукаве разжались.

И Лемке повалился мне на руки, хватаясь за грудь.

Глава 16

Лемке обвис у меня на руках, и первое, что я сделал, — заорал через двор.

— Никитин! Служителей сюда! Кресло из приёмной, живо!

Голова моя тем временем работала сама, холодно и быстро, как работала когда-то в приёмном покое другой жизни. Мужчина за шестьдесят. Давящая боль за грудиной, испарина, страх на лице. Приступ на морозе, после потрясения. Сердце.

И тут же, следом, первое правило, которое я вбивал когда-то своим ординаторам. Такого больного нельзя ни нести стоймя, ни вести под руки, ни сажать в сани и куда-то везти. Всякий лишний шаг, всякое усилие стоит сердцу работы, а работы оно сейчас не тянет.

— Не поднимать! — рявкнул я на подбежавших служителей, которые уже подхватывали аптекаря под мышки. — Кресло сюда, к воротам! Сажаем. Полусидя. Вот так.

Лемке усадили в кресло тут же, у ворот, я распахнул на нём шубу шире, разодрал ворот рубахи до конца и велел нести одеяла. Он был в сознании. Глаза его, круглые от боли и ужаса, ходили за мной.

— Герр Салтыков… грудь… каменем…

— Молчите. Дышите. Ртом, медленно. Я тут, и я вас никуда не отпущу.

Пальцы мои легли ему на запястье, и вот тут я споткнулся.

Пульс был ровный.

Полный, чуть частый и притом ровный, как часы. Я не поверил себе и стал считать заново, глядя на его серое лицо. У Бутурлина в приступе пульс путается, скачет, проваливается, сердце его бьётся вразброд, как пьяный барабанщик. Тут барабанщик был трезв. Сердце Лемке работало ровно, и при этом человек сидел серый, в поту, с каменной болью за грудиной.

Не сходится. По всему, что я знаю про изношенные сердца, не сходится.

А потом сошлось, и я едва не выругался вслух от того, как просто это было.

Сердце у него не изношено. Лемке не Бутурлин. Сухой, умеренный старик, каши да чай, вина в рот не берёт, на грудь не жаловался ни разу за все месяцы нашего знакомства. Жилы у него чистые. Только жила ведь не труба железная, она живая, и она умеет то же, что