Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

Вот это и есть моя цепь. Одно плечо кормит несколько, привитые нынче дозреют к восьмому дню и накормят следующих, и так пойдёт по городу, покуда есть кому подставлять руку.

Никитин писал мой реестр, не поднимая головы. Пять балуевских старших, за ними младшие, за ними дворня Гагиной и люди от попечительниц. К вечеру потянулись и вовсе чужие, прочитавшие листок у будки. Аграфена Тихоновна явилась «поглядеть на срамоту», просидела до сумерек и закончила тем, что записывала очередь на завтра.

К концу дня явилась и Гагина. Своих людей она прислала ещё поутру, сама же прибыла под занавес, в собольей шубке, оглядела двор, очередь и меня с ланцетом, и осталась стоять поодаль, глядя, как я работаю.

— Записать вас, Елена Кирилловна? — спросил я между двумя плечами.

— Меня прививали в детстве, по-старому, у батюшки моего был просвещённый лекарь. — Она повела плечом. — Я приехала поглядеть, на что пошли наши деньги. И знаете, что я вам скажу, господин Салтыков? В этом дворе они выглядят лучше, чем в любой гостиной.

Двадцать девять человек за день. Цепь пошла по городу, и оборвать её теперь можно было только вместе со мной.

Под вечер выписался Гущин. Стоял посреди двора, жёлтый, рябой, живой, кланялся на все стороны, и Марфа рядом с ним ревела в голос от счастья. Я глядел на его рябое лицо и думал, что вот этот мужик, сам того не зная, спас пол-Петербурга. С его пузырька началась моя корова, с коровы моё плечо, с моего плеча город.

— Ты, барин, это… — Гущин мял шапку. — Должники мы твои по гроб.

— Сочтёмся. Марфе скажи, пусть печёт пироги, а прежнюю солому в доме сожжёт. Всю. Это и будет расчёт.

В субботу счёт пошёл уже другой, заводской.

Прибежал семинарист с запиской от лудильщика Мироныча, и в записке стояло три слова, от которых я бросил всё.

«За Рогаткой задули».

Никто бы кроме меня не понял, что это значит. Для меня же это стало причиной передать своих пациентов Никитину и рвануть в аптеку.

Эта фраза означала, что Красовский, Функ и Ренар начали производство хинина с помощью нашего же перегонного куба.

Процесс пошёл.

Во дворе аптеки Лемке было жарко, несмотря на мороз. Куб дышал, из-под крышки тянуло горьким паром, и Мироныч, злой, закопчённый, встретил меня, не здороваясь.

— Сорок вёдер супротив наших восемнадцати, Михайло Алексеич. Задули вчерась, мне лудильщик тамошний сказывал, он им поддоны клепал. Людей нагнали дюжину. Они одной закладкой возьмут, что мы тремя.

— Возьмут, если сварят. — Я поглядел на наш заплатанный куб. — А сварят они не сразу. Печь новая, куб чужой, люди наёмные. Первые закладки они испортят, помяни моё слово, я на нашей первой сам чуть кору не сжёг. У нас фора, Мироныч. Недели две, может, три. Сколько нам надобно, чтобы выйти с товаром?

— Ежели без сна, к концу той недели наберём первую партию. И то сказать, барин, какая партия. — Мироныч кивнул на полки, где сохли листы с белёсой солью. — Вон, глядите сами. Вот эта соль наша при мне у Адама Васильича на весах стояла. С фунта коры выходит её с напёрсток. Труд адов, а выхода кот наплакал. Окупится ли?

— Окупится, Мироныч. Хина в кору идёт по весу, а соль наша по золотнику. Один золотник заместо горсти горькой трухи, и действует вернее. Лекарям только покажи.

— Оно так. — Мироныч помолчал, замялся и стал вытирать руки ветошью, хотя руки были сухие.

— Ну? Говори уже. Что-то ещё сказать хочешь?

— Адам Васильич нужен, вот что. Я по меди мастер, а в варке я подмастерье. Вчера закладку перегрел, слил в отход полпуда коры. Мне бы его глаз хоть на час в день.

Вот и пришли к тому, от чего я две недели уходил.

К Лемке я поднялся тяжело, как поднимаются к больному с дурной вестью. Он сидел в постели, обложенный своими записками, и по одному моему лицу понял всё раньше слов.

— Перегрел? — спросил он спокойно. — Полпуда?

— Полпуда.

— Я поеду. — Он уже спускал ноги с кровати. — Час в день, герр Салтыков. Я буду сидеть на табурете и только глядеть…

— Нет.

— Михаил Алексеевич. — Он выпрямился, и голос его зазвенел. — Выслушайте меня один раз, как человека, а не как больного. Мне шестьдесят четыре года. Всю жизнь я варил чужие прописи, и вот единственный раз варится моя. Наша. И я лежу под одеялом, а мальчики жгут кору. Лучше умереть при деле, чем жить при грелке. Это я вам говорю как немец и как аптекарь.

Я сел на край его кровати. Спорить с этим доводом было нечестно, потому что довод был мой собственный. Две недели назад я втирал себе в руку заразу и говорил себе те же самые слова, только по-русски.

— Хорошо, что не как пациент, — сказал я. — Потому что как пациенту мне пришлось бы вам напомнить, чем кончился ваш последний выезд на мороз. Судорога сердечных жил, Адам Васильевич. Вторую такую вы можете не пережить, и тогда пропись ваша осиротеет совсем.

— И что же вы тогда предлагаете? Какой у нас есть выбор?

— Оттого предлагаю сделку. Ездить будете. Через день, на час, в самое тепло дня, в крытых санях, с грелкой в ногах, и во дворе не стоять, сидеть у печи в тулупе. Волноваться запрещаю. Увидите, что Мироныч жжёт кору, говорите тихо и с улыбкой, вот как я вам сейчас. А сверх того часа командуете отсюда, записками. И первая склянка нашей соли, которая пойдёт на продажу, будет подписана вашей рукой. Не моей. По рукам?

Лемке глядел на меня, и глаза у него были мокрые.

— Вы страшный торговец, герр Салтыков. Страшнее всякого купца. — Он протянул мне сухую ладонь. — По рукам.

А внизу, у аптечного крыльца, меня дожидался Тихон Ковалёв, и по тому, как он топтался и глядел в сторону, я понял, что он принёс не пустое.

— Барин, я про тех, за Рогаткой. Дознался наконец, кому тот дом принадлежит, при котором варка идёт.

— Ну?

— А ничьё оно! — Тихон ухмыльнулся. — Записано на мещанина, что при бане живёт, за Обводным. Мужичонка тихий, пьющий, отродясь медью не торговал. Подставили его, ясное дело, за пятерную.

Этого я и ждал. Такие дела всегда пишут на пьющего мещанина, чтобы в случае чего было с кого взять.

— Дальше говори. Деньги чьи?

— А вот тут, барин, самое занятное. — Тихон понизил