Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

станет, паспорта при нём нет, денег тоже. Из города ему хода нет, заставы зимой считанные, без бумаги не выпустят. Стало быть, он тут, в Петербурге. Ты долго кормился при чужих письмах. Ты знаешь всех, кто носит, возит, переписывает и молчит. Знаешь углы, где спят без паспорта, и трактиры, где людям не задают лишних вопросов.

— Знаю, — согласился он без всякой гордости. — Как не знать.

— Вот и походи по этим углам. Спрашивать в лоб не смей, только слушай. Человек молодой, стройный, по-русски говорит чисто, но с лёгким пришепётыванием на иностранный французский манер. Может наняться писать или учить. Услышишь про такого, ничего не делай, иди ко мне.

— А ежели про него ещё кто спрашивать станет? — Тихон поглядел на меня из-под бровей, и я лишний раз убедился, что этот тихий человечек понимает много больше, чем говорит.

— А вот про таких спрашивальщиков слушай особо. Кто, где, какими словами. Это мне, может, дороже всего прочего.

— Понял, барин. — Он помолчал, и в глазах его завелось что-то похожее на давний, забытый интерес к жизни. — А дозвольте спросить. Отчего вы полицию не зовёте? Оно бы скорей…

— Оттого, Тихон, что полиция ищет громко. А кого громко ищут, того первым находят те, кому не надо.

— Верно… — Он покивал с пониманием человека, всю жизнь прожившего тихо. — Полностью с вами согласен. С полицией мы его только загоним туда, куда не надо. Ну, барин, тогда так. Дочку вы мне спасли, и человека я вам сыщу, вот увидите. Такие, как я, друг дружку издаля чуем.

Он ушёл в город тем же вечером, отпросившись у Штосса, а я остался дежурить и дальше, до следующей полуночи перебирая в голове углы, куда мог податься Готье.

Дом Бутурлиных я вычеркнул первым, туда он не пойдёт ни живым, ни мёртвым, чтобы не привести беду к детям.

Церкви, ночлежки, чужие сеновалы, февраль на дворе…

Чёрт меня раздери… Точно ведь! Февраль на дворе, ночью мороз, а он ушёл в чём был!

С этой мыслью я и проводил осмотр пациентов, пока ближе к шести часам вечера меня не позвал служитель.

— Господин Салтыков… — позвал меня молодой парень. — Привели там. Никитин послал за вами, велел непременно вас, и скорей.

В приёмном покое горели две свечи. На лавке, привалившись к стене, сидел мужик в тулупе, мастеровой с виду, и весь дрожал. Рядом топталась баба, надо думать, жена, и причитала вполголоса. Никитин стоял над ними со свечой, и по лицу его, застывшему сильнее обычного, я понял, что звал он меня не зря.

— Четвёртый день жар, — доложил он тихо и быстро. — Ломит поясницу, голову. Вчера, сказывает, полегчало было. А нынче вот…

Он поднёс свечу ближе к больному.

— … высыпало.

Я взял у него свечу и поглядел сам.

По лбу, по щекам, гуще всего у рта и на кистях рук, сидела сыпь. Только не та россыпь, не тифозная, которую я выучил за эту зиму наизусть.

Другая.

Плотные узелки, один к одному, все одного возраста, как горох одного посева, и уже кое-где на узелках вставали пузырьки, тугие, с вдавлинкой посерёдке, как от прижатой к каждому спичечной головки.

Тут-то я и понял, какой ужас назревает. Кого к нам привезли!

Эту сыпь я никогда не видел живьём. Ни разу за обе жизни. В моём веке её оставалось глядеть только в атласах, потому что мой век её добил, практически начисто, по всей земле. А здесь она ходила по городам каждую зиму.

Оспа.

Натуральная оспа сидела в шести шагах от меня, на лавке моего приёмного покоя, дрожала в тулупе и просилась в тепло.

В больницу, где лежат полторы сотни ослабленных, измученных, непривитых душ.

И мы ведь с осени ещё собирались к весне заводить прививание, реестр вон у Никитина заведён, корова Фролом сыскана.

Выходит… Опоздали.

Глава 14

Я отступил на шаг и поднял ладонь, останавливая Никитина со свечой.

— Стой, где стоишь, Алексей Степаныч.

Сказал я это так твёрдо, что и сам подивился, как вышло, потому что внутри в ту минуту у меня мелькали сотни мыслей, и пока что ничего хорошего из сложившейся картины не выходило.

Мы успели провести только пробные прививки. Ждали весны, а оспа пришла раньше.

Зараза эта ходит с дыханием и с кашлем, и это ещё полбеды. Вторая половина сидит в корках, в белье, в тряпье, в соломе, и сидит месяцами, пережидая морозы и оттепели, покуда кто-нибудь не встряхнёт рубаху над лавкой. Умирает от неё каждый третий, и у измождённых счёт много хуже. У меня в палатах лежало полторы сотни таковых.

И это попахивает бедой.

— Оба во двор, — сказал я пациенту и его жене. — Ни в сени, ни в покой, во двор. Тулуп на нём оставить.

Никитин глядел на меня секунду, потом кивнул и пошёл боком, спиной к стене, огибая лавку по широкой дуге. Соображал он всегда быстрее, чем говорил.

Баба заголосила у меня за плечом.

— Батюшка, куда во двор, он же горит весь, четвёртый день горит!

— Знаю, что горит, — ответил я. — Оттого и во двор. В избе тепло у печки, а у меня тут полторы сотни таких, кому этого жара не пережить. Идите за мной, Марфа. Как звать-то мужа?

— Арсением звать… Гущин мы, при мастерской шорной живём, в Свечном.

Я запомнил и её лицо, и слово «живём», от которого у меня в голове появились ещё более недобрые мысли.

Живём. При мастерской. Стало быть, не одни.

Проклятье… Зараза же могла и другим передаться!

Во дворе стоял мороз градусов в восемнадцать, снег визжал под сапогами, и звёзды над кровлей висели крупные. Такие в моём веке не увидишь, зато здесь… Красота.

И полюбовался бы я этой красотой, если бы не скверная ситуация.

Гущина усадили на дровни, накрыли рогожей, жена села рядом и держала его за рукав. Я велел служителю встать в трёх шагах и никого не подпускать. Сам пошёл будить главного лекаря.

Робек жил при больнице, поэтому достать его можно было в любое время, кроме тех дней, когда он бывал в отъезде. Открыл он на второй стук, в халате поверх исподнего, и волосы у него с одного боку стояли дыбом. Я сказал три слова. Он оглядел меня снизу вверх, потом сел на кровать, и я услышал, как у него скрипнули колени.

— Вон со двора, — выговорил он. — Немедля. Вон, и обоих!

— Куда вон, Михаил Михайлович? — уточнил я.

С Робеком советоваться