Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

Но я сделал по дороге и главный вывод. Третий, самый трезвый.

Соваться туда мне нельзя. По крайней мере, пока что. Какой будет толк от того, что я влечу и примусь кричать? Никакого.

Бумаги на куб у них, надо полагать, выправлены не хуже той, ижорской. А у меня на руках что? Мятая горловина, которую я узнал через щель в заборе? Явись я туда с обвинением, меня же и выведут за ворота, а к вечеру весь город будет знать, что лекарь Салтыков бегает по чужим дворам и кричит про воров.

Одно меня во всём этом бесило особенно. Они были в своём праве.

Привилегию я подавал одну, и ту на трубку, и ползёт она по инстанциям уже очень долго. А на хину я её и не просил, и попросить не мог. Кору варят в Европе полтораста лет, и всякий аптекарь от Лиссабона до Риги волен варить её у себя на кухне. Привилегию жалуют за новое, а тут новизны нет. А точнее, её пока что попросту не поймут. С таким прошением меня подняли бы на смех в первой же канцелярии.

Стало быть, вари кору хоть в бане, закон тебе не указ.

Защиту в прошлый раз я выбрал себе другую, и выбрал сам, ещё осенью. Отец тогда сказал, проси не денег, а имени, и я поставил на имя, на клеймо и на печатное наставление. Потому что имя привилегией не отнимешь.

Оттого теперь и возникают такие проблемы. Но они были неизбежны. Единственное, чего мы могли избежать, — утечки нашего плана и нашего рецепта. И как всё это ушло, мне ещё только предстояло разобраться.

А касаемо законности…

Незаконно у них выходило только одно, и я его уже услышал через забор. Кору вполовину слабее будут делать, а на ярлыке про то писать не станут. Вот это уже подлог, и вот за это можно взять за горло. Только доказывать придётся не словами.

И оттого мне вдруг сделалось ясно, зачем им понадобился именно Ренар. Имени моего они на склянку не поставят, за это в прошлый раз уже отдали под суд сбежавшего Сычёва, которого, похоже, так до сих пор и не нашли. И далеко не факт, что найдут.

А вот сочинить ярлык и наставление так, чтобы придраться было не к чему, — на это лекарь не годится. На это нужен человек, разбирающийся в слове. Таким человеком как раз и является Ренар.

Непоняток пока много. Но история получается прелюбопытнейшая.

Лекарь Красовский, аптекарь Функ и, похоже, Ренар — человек при бумагах. И над этой троицей явно стоит кто-то ещё.

Да тут, выходит дело, против меня целую организацию создали! Вот ещё один аргумент, почему мне не стоит кричать об их махинациях.

Нет уж. С этими людьми мне надобно воевать так, как воюют они сами. Бумагой, терпением и чужими руками. Другими словами — хитростью.

Военный совет я собрал назавтра у Лемке, при закрытых ставнях. Сам Адам Васильевич, лудильщик Мироныч и я. Подмастерьев я велел покуда разослать с поручениями, и Лемке поглядел на меня поверх очков, поняв всё сразу.

— Думаете, подмастерья передали наши с вами рецепты и чертежи? — спросил он. — Подозреваете моих?

— Нет, просто проверяю ваших людей, — поправил я. — Это разные вещи. Утечка была, Адам Васильевич, тут гадать нечего. Про кубы под Шлиссельбургом знали вы, я, Евсей Мироныч, Балуев с Андреем да двое ваших. Больше никто.

— Я за них поручусь…

— И я бы поручился. А проверить всё одно надобно, иначе мы так и станем коситься друг на друга до лета. Дозвольте, я сам. По-своему.

Допрашивать мальчишек я не стал. Наука, добытая на Митрии, годилась и тут. Я просто поговорил с каждым порознь, между делом, о пустяках. Семинариста расспросил, как ему работалось в те дни, когда решалось с кубами, кто заходил, кто спрашивал. Назавтра о том же, другими словами, расспросил веснушчатого. А после сравнил показания.

Сошлось всё, до мелочей. Оба помнили одни и те же дни одинаково, путались в одних и тех же пустяках и, главное, оба искренне не понимали, к чему я клоню. Ложь вычислять мне уже было нетрудно, я это уже проходил. Тут дырок в их показаниях не было. Мальчишки чисты.

И вот тогда, вычеркнув их, я упёрся в ответ, который лежал на виду с самого начала.

Справка. Та самая справка о разорённых винокурнях, с кем говорить и почём казна отдаст, которую я сам же и просил. Балуев выправлял её не из воздуха. Он посылал запрос в департамент, по откупной части, и запрос этот читали чиновники, писали писцы, подшивали копиисты.

Десяток чужих глаз, и всякий грамотный в том присутствии знал, что некто интересуется медными кубами под Шлиссельбургом.

Выходит, предателей нет. Утечка была неизбежна. Другой аптекарь с лекарем сами могли догадаться, зачем нам понадобились медные кубы.

Совсем недавно я ловил вора писем у собственных ворот. Поймал, простил, к делу приставил. И ведь тут такая же история. Теперь-то я понимаю, что такой же самый человечек сидит в каждом присутствии этого города, и что казённая бумага выдаёт наш план с головой.

— Не казнитесь, герр Салтыков, — Лемке, выслушав, пожал плечами. — Через департамент ходят все. Иначе вы бы те кубы и не сыскали вовсе.

— Не казнюсь. Учусь, — сказал я, расхаживая взад-вперёд по аптеке. — Впредь всякий мой запрос будем считать прочитанным врагами. Дела вести так, чтобы по бумаге выходило одно, а по правде другое. Противно, а придётся.

План на том совете мы положили короткий. На двор за Рогаткой не соваться и виду не подавать, что мы про него знаем. Балуева просить об одном, тихо и не спеша узнать, на чьё имя куплена та земля, где сейчас стоит мой куб.

Имя окажется подставным, тут я и сомнений не держал. Только всякую купчую кто-то заверял, а стряпчие люди разговорчивые. И главное, трудиться дальше, как ни в чём не бывало, потому что лучший мой ответ им готовится.

Мы всё равно сделаем больше и лучше их. В этом нет сомнений. В кровь расшибёмся, но создадим массовое производство хинина.

Теперь мне ясно, как они прознали про наш план: сложили слухи о заводе, узнали о поиске кубов. Не ясно лишь одно: как они достали рецепт, который находится в головах двух людей.

В моей голове и в голове Лемке. Тут даже наши подмастерья ничего сделать не могли. Они ещё пока не видели,