Обратный отсчёт 3 - Петр Алмазный

Оба поженились на морской службе, отдав ей себя без остатка. И оба в трудный час показали себя отличными сухопутными вояками, инициативными командирами и прекрасными стратегами, на голову превосходя большинство генералов Крымской армии. Расстаться в труднейший час показалось им чем-то немыслимо обидным.

— Так надо, Павел Степанович, — не позволил Нахимову броситься на защиту своего сподвижника. — У нас дыра на востоке полуострова. И в обороне Керчи, и в командовании Азовской флотилии.

— Но там же Николай Павлович Вульф! — не выдержал Истомин.

Я с трудом подавил тяжкий вздох.

Вульф, контр-адмирал. Ему бы не «волком», а Несчастливцевым называться. Вечно прозябать в тени птенцов Лазаревского гнезда — вот его судьба.

Сам выбрал такую, никто не заставлял. Мог бы и поучиться у них, как надо отстаивать честь Андреевского флага.

А он? Что в скором времени натворит? Вместо того, чтобы все силы приложить к защите Керчи, возьмет и допустит ее захват союзниками, потом прорыв их флота в Азовское море. А доверенный ему флот предпочтет утопить. Мол, силы были неравны и иного выхода не было.

Смелости у него не было! И той самоотверженной отдачи, вплоть до презрения к смерти в бою, которой обладали мои собеседники.

— Слушай мой приказ, Владимир Иванович. Нынче же отбываешь вместе с генерал-майором Семякиным в Керчь готовить ее к обороне. Сменишь Вульфа и соединишь усилия моряков и военных. Опыта создания защищенных батарей и укреплений тебе теперь не занимать.

Адмиралы тут же сообразили что почем. Если противник прорвется в Азовское море, мы, в Крыму, останемся без последнего морского подвоза, без ключевой логистики, связывающей полуостров через Дон с огромной частью империи. В таких городах, как Таганрог, Геническ, Мариуполь, Бердянск, Ейск, Мелитополь, собраны гигантские запасы зерна. Через них же шли поставки множества военных грузов.

Самое возмутительное — эта очевидная для всех истина совершенно ускользала от внимания русского командования. Меншиков полностью сосредоточился на севастопольском сидении, а в Керчи царила странная безмятежность.

— Керченский пролив, как вскроется ото льда, запечатать наглухо, — жестко отрубил я. — Минировать, затопить гражданские корабли на фарватере. Разработать тщательный план отражения десанта. Особое внимание — Камыш-Бурунской бухте. От нее наиболее удобный путь по суше к Павловской батарее, стерегущей самое узкое место пролива. Напротив нее, на Тамани, неплохо бы еще батарею поставить, да времени мало. Ждите гостей в мае.

Истомин проникся поставленной задачей. Ее масштаб поразил его воображение. Да и снова оказаться на палубе корабля — какой же моряк против этого устоит?

— Слушаюсь, Ваше Величество! — контр-адмирал вскочил, будто собрался сразу бежать на поиски Семякина.

— Не спеши. Сперва мы отобедаем в твоем расположении. На вершине оборонительной башни Корниловского бастиона.

— Что??? — адмиралы разинули рты, как молодые гардемарины.

— Что слышали.

Контринтуитивное решение зрело во мне с момента сообщения о перемирии, и настал момент о нем объявить.

Я перебирал варианты, как усилить моральный эффект от моего прибытия в осажденный город.

Навестить раненых в Морском собрании?

Сделаю, да только что в этом впечатляющего? Сыновья уже посещали.

Издать приказ с изъявлением монаршей благодарности всем, кто защищал Севастополь? С приравниванием месяца в осаде к году службы?

Обязательно издам, но этого мало.

Учредить медаль «За оборону Севастополя» и награждать ей всех, кто остался в городе, включая гражданских?

Непременно, но это отсроченный эффект.

«Влиять своим примером на подчиненных есть самый лучший способ», — так сказал Нахимов, и я с ним был полностью согласен. Что может быть более действующим на воображение солдатской массы, чем царский пикник на крыше самого опасного редута всей линии севастопольской обороны?

Глава 11

Рисковал ли я, собираясь превратиться в легкую мишень для вражеской артиллерии?

Навряд ли.

Крымская война отличалась достаточно «интеллигентным» способом ведения военных действий. «Французская ярость» времен Наполеона, la furie française, канула в лету. Командующие союзных войск старались держать в ежовых рукавицах своих подчиненных.

Убить русского императора? Когда сами предложили перемирие? Трудно представить себе, какой взрыв общественного порицания обрушился бы на Париж и Лондон. Подобная акция могла бы крутануть на сто восемьдесят градусов мировое мнение о Восточной войне, досель крайне невыгодное для нас, пронизанное русофобией.

Более того, это было бы прекрасно — если союзники все же решатся, а я уцелею.

Мне, как человеку XXI века, очень сложно уложить такое в голове. Но я подготовился, проникся духом эпохи и считал, что опасности нет.

Адмиралы по здравому размышлению пришли к такому же выводу.

— Вы слышите это? — напряженно прислушиваясь, спросил Истомин.

— Что?

— Выстрелы. Их не слышно.

— И правда затихло, — качнул головой Нахимов. — Перемирие вступило в силу.

Я встал с удобного адмиральского кресла и потянулся.

— Тогда нам пора выдвигаться. И не тратьте время на уговоры, от своего решения не отступлю. Надеюсь, вы, в отличие от вашего учителя адмирала Лазарева, не откажетесь со мной отобедать?

Адмиралы зарделись.

История, как незадолго до своей смерти знаменитый командующий Черноморским флотом уклонился от приглашения к царскому столу, сославшись на срочные дела, наделала много шума в 1851 году. Озадаченный Николай сказал тогда князю Орлову: «Представь себе, есть в России человек, который не захотел со мною отобедать. И, кажется, придется есть в одиночестве!».

Поймал!

Ни Нахимов, ни Истомин не осмелились последовать примеру учителя. И мы, захватив с собой Лабынцева, отправились на Малахов курган.

По приказу Павла Степановича нам раздобыли низкорослых казачьих лошадок. Насколько это разумно, понял, как только покинули Екатерининскую с ее торговцами табаком и сигарами, расставившими своих столики на тротуарах, и объехали Южную бухту. Пехотные офицеры, идущие нам навстречу в работающие городские трактиры и лавки, «щеголяли» сапогами, изгвазданными в грязи по икры.

Чем дальше наш небольшой конный отряд продвигался в линии фронта, тем меньше попадалось гражданских и больше военных. Колонной шагавших на позиции или отдыхавших, сбившись в кучку на перекур, или деловито тащивших на себе дрова, анкерки с водой, даже охапки с сеном.

В какой-то момент, уже на Корабельной стороне мы словно пересекли невидимую линию. Вдоль дороги потянулась траншея для укрытий, которой невозможно было воспользоваться, настолько ее заполнила топкая желтая грязь. Все чаще приходилось объезжать дыры в земле, пробитые взрывом, валяющиеся ядра, разбитые в прах полуфурки, развалины, оставшихся на месте домов. И носилки с ранеными — их эвакуировали с передовой, пользуясь перемирием.

Подъем на курган — то еще испытание. Крутые каменистые склоны. Единственный узкий проход через систему тыловых защитных укреплений.

— Мы постоянно улучшаем заграждения, чтобы не допустить обхода с флангов, — извиняющимся тоном пояснил Истомин, когда казаки сопровождения слезли с коней, чтобы,