Не время умирать. Назад в ГДР. Часть 2 - Иннокентий Белов

— Абонент? — спрашивает Гурьев.

— Проверили по справочнику и через линию, — отвечает Ковальчук. — Частная фототехническая фирма «Келлер и сын». Копирование чертежей, ретушь, снимки для промышленных удостоверений. Владелец существует, налоги платит, в полицейских учётах не проходит. Сегодня фирма закрылась в двенадцать.

Название фирмы Гурьев пишет на отдельном листе. Оно ни о чём мне не говорит. Обычная мюнхенская фамилия, какую можно увидеть на вывеске у вокзала или на обороте свадебной фотографии. В книжке Крамера она связывает телефон Инге, допуск с чужой печатью и дорогу, по которой уходят документы.

Фотограф переворачивает заднюю обложку. Под клеёнкой видны вдавленные буквы от страницы, которой в книжке уже нет. Он меняет угол лампы, кладёт рядом масштабную линейку. Проступают латинская «D», немецкое слово «часы» и число 11.40. Ниже различимы знаки «SU», затем строка обрывается.

— Что вам напоминает число? — спрашивает Ковальчук.

— Часы Вайса. Стрелки стояли на без двадцати двенадцать. Он дал мне их увидеть, — уверенно говорю я.

— «D» может означать Доктора? — спрашивает Гурьев.

— Может. Или Дрезден, Дитриха и ещё сотню слов. «SU» — наверно, Советский Союз, но не обязательно. Вайс учился и жил в СССР еще до войны, — вспоминаю я слова Маргариты Тихоновны, они теперь получаются очень кстати.

Гурьев не позволяет фотографу трогать обложку повторно.

— Пока запишите как след. Вайс уже показывал Соболеву то, что хотел показать. Не будем помогать ему превращать подсказку в доказательство.

Из дежурной комнаты приносят сообщение о синем автомобиле. Его нашли в пустом гараже за Радебойлем с украденными западноберлинскими номерами и кровью на заднем сиденье. Оттуда Крамер ушёл в бежевом «Опеле» с транзитными документами на шведскую фамилию.

— Крамер установлен предварительно. Курт Крамер, сорок два года. Иностранный легион, затем служба у людей Гелена. Силовая работа, эвакуация, зачистка. Фотографию прислали из Берлина — Ковальчук его уже опознал, — напоминает Гурьев.

Фотографию показывают мне, я тоже узнаю человека, который стрелял.

— Вот почему у него такое загорелое лицо. Иностранный легион, — понятно мне.

В семнадцать сорок звонит Рат. Ковальчук говорит с ним по-немецки и почти всё время слушает. После разговора записывает номер пограничного журнала.

— «Опель» прошёл в Западный Берлин в четырнадцать тридцать две, — сообщает он. — Три часов им хватило на дорогу в сто девяносто километров. Пассажир сидел сзади и держал правую руку у бока. Подделку в документах заметили только при повторном сравнении фотографии, когда пришел сигнал.

— Задержать уже некому и некого получается, — убитым тоном говорит Ковальчук, который рассчитывал на обязательное задержание ликвидатора. — Надо было его там оставить лежать.

Ковальчук морщится, я тоже поражаюсь тому, как настолько засвеченного ликвидатора выпустили.

— Они выпустили человека с правильным паспортом. Фамилию Крамер на границе получили позже, — объясняет Гурьев.

Он встаёт, подходит к окну.

— Операцию разрешил я, — говорит Гурьев, не оборачиваясь. — Наблюдение ставил Ковальчук. Сигнал предложили вы. Первый телефонный звонок сделал Биндер. Если начнём делить его смерть на доли, к утру получим очень точный отчёт и ни одного живого человека.

— Я привёл их к нему, — говорю я.

— Нет. Они пришли по его собственному следу, который остался за его работой. Но вы дали им окно, в которое мы смотрели на Постплац, а они — в прачечную. Этого вполне достаточно, чтобы помнить подобное всю жизнь, — подчеркивает полковник.

Он возвращается к столу и подвигает мне жестянку.

— Адрес Хайке знаете?

— Да.

— Пока не ходите. За ней могут смотреть. Деньги и фотографию оставьте здесь. Когда можно будет — отдадите сами.

Я беру из жестянки только детский рисунок.

— Это зачем?

— Чтобы в деле не потерялся, — объясняю я.

Гурьев хочет возразить, но передумывает.

Крамер находится за Стеной. Основная пачка вместе с ним или ушла в другой машине, Инге растворилась в городе, Клаус лежит в дрезденском морге. На столе остались окровавленная книжка, карточка Лоренца с мюнхенским номером и название фирмы, которая в субботу закрывается в двенадцать.

Гурьев накрывает страницу чистым листом.

— Завтра воскресенье. Официально Мюнхен ответит только в понедельник.

Ковальчук пожимает плечами:

— Неофициально там уже ответили сегодня, — говорит он. — Инге знала номер наизусть.

За окном кооператоры выходят после приёма, застёгивают пальто и обсуждают воскресные поезда. Один просит дежурного вызвать такси к главному входу. В комнате снова произносят название мюнхенской фирмы, теперь медленно, по буквам.

До сих пор западные следы заканчивались у Стены. У фирмы «Келлер и сын» были адрес, часы работы и человек, который сегодня снял трубку после первого звонка.

Из управления я выхожу после полуночи, потому что приходится очень много объяснительных писать. Дождь, обещанный транзистором, всё-таки приходит — мелкий, холодный, почти невидимый в свете фонарей. На остановке рабочие поздней смены прячутся под навесом, женщина держит на коленях горшок с рассадой, мужчина рядом дремлет над свёрнутой газетой. Последний трамвай заметно опаздывает.

Я разворачиваю рисунок. Две девочки стоят возле дома, между ними — дядя Клаус с руками до земли. В углу жёлтое солнце, слишком большое для листа.

В эту ночь я не могу назвать Биндера ни другом, ни своим человеком. Он остаётся тем, кем был, убийцей, который немного промахнулся, трусом, однажды решившим не бежать, инженером, не ставившим точки в объявлениях.

Я его не простил. Но скорблю по нему точно.

Я складываю рисунок и убираю во внутренний карман. До этой ночи я пытался исправить старое мёртвое дело — найти правильный ответ, который когда-то не нашли другие. Теперь дело перестаёт быть мёртвым. Крамер ушёл через Фридрихштрассе, Инге исчезла, человек с русским голосом из машины уже знал, что Соболев выжил. Где-то ещё остаются Хофман, Хайке, семьи из старой линии и люди, чьих имён я пока не знаю. В моём архиве они один за другим становятся листами.

Третьего стрелка после Биндера и Крамера могут больше не прислать. Но могут и прислать. Меня могут отозвать, закрыть допуск, заставить собственное начальство разбирать мои нарушения, пока на другой стороне убирают свидетелей и меняют адреса. До этого момента мне нужно добраться до человека у нас, продававшего информацию, чтобы успеть вывести тех, кто ещё остаётся жив.

В прошлый раз я пришёл к ним через семь лет — уже только подшивать дела.

Второго