Не время умирать. Назад в ГДР. Часть 2 - Иннокентий Белов

— Никакого тайного хода нет, — говорю я. — Старый коллектор и кабельные помещения. Человек прошёл на стройку по чужому допуску. Остальное пока выясняют.

— Медь украл? — спрашивает коммивояжёр.

— Не знаю.

Он принимает ответ без обиды, поскольку краденая медь уже объяснила ему стрельбу, машину и моё лицо. Отказ от подробностей только делает данную версию солиднее.

На кухне свистит чайник, теперь фрау Кемпе уходит снять его с плиты. Герр Фальк подвигает мне сахарницу.

— В Галле на химическом комбинате однажды украли девяносто метров медной шины, — говорит он. — Потом нашли в соседнем цехе. Мастер спрятал её от собственного начальства, чтобы не отдали другой бригаде.

— Его наказали?

— Мастеру выписали взыскание за то, что не оформил перемещение должным образом. Но шина осталась в цехе, — добавляет герр Фальк.

Фрау Зайдель просит передать хлеб, дальше все говорят о том, где лучше ставить рассаду и почему молочник второй раз за неделю привёз простоквашу в бутылках с узким горлом. Стрельба уходит из разговора, но не исчезает. Теперь у неё есть понятная причина, два западноберлинца, украденная медь и русский инженер с чужой собакой на границе.

Телефон в прихожей звонит в половине восьмого, в тот момент, когда фрау Кемпе вынимает из духовки новую порцию хлеба. Хозяйка снимает трубку, слушает и зовёт меня. Голос в трубке слышен ещё до того, как я успеваю закрыть дверь столовой.

— Представительство. Мужчина сердитый, — шепчем мне она.

Это, конечно, Ковальчук.

— Машина будет через десять минут. Наденьте костюм. Паспорт и все документы тоже возьмите. И те брюки, в которых были вчера, не надевайте.

— Я собирался отдать их в музей, — усмехаюсь я.

— Музей пока закрыт. Через десять минут, — Ковальчук не хочет шутить.

— На стройку?

— Сначала туда. Потом в представительство.

— Что случилось за ночь?

— Кранц прочитал первые показания свидетелей. И хочет теперь очень многого, — данной фразой майор мне все объясняет.

Он кладёт трубку, а фрау Кемпе уже стоит рядом с чистым полотенцем в руках.

— Вы вернётесь к ужину?

— Постараюсь.

Она касается пальцем моей щеки возле царапины, осматривает засохшую кровь и велит подняться в комнату. Через пять минут на лице пахнет йодом, а на подушке лежит костюм, который фрау Кемпе успела почистить ночью. На правом рукаве всё ещё видна светлая полоса от строительной пыли. Хозяйка проводит по ней щёткой, но пятно только растягивается.

— Оставим пока, — решает она. — До вечера опять запылите на своей стройке.

На улице моросит. Красные флаги над булочной намокли и обвисли вокруг древков. Продавщица в белом халате выставляет у двери ящики с бутылками, а мальчик из соседнего дома разгоняет лужу щёткой, стараясь направить воду под ноги прохожим. Серый «Москвич» стоит у бордюра, Гена сидит за рулём и курит, высунув сигарету в щель окна.

Пока серый «Москвич» ждёт у входа, коммивояжёр с пуговицами наблюдает из столовой, как я сажусь за Ковальчуком. К обеду водитель и пассажир машины станут сотрудниками уголовной полиции, офицерами из Берлина или вторым русским инженером. Медь в слухах обязательно останется при всех вариантах.

Ковальчук оборачивается с переднего сиденья. Он в том же костюме, что ночью, только рубашку сменил. Под глазами лежат две тяжёлые складки от недосыпания.

— Слушайте внимательно. Записной книжки Крамера вы не видели. Имя услышали от Биндера перед смертью. Про мюнхенский номер знаете от нас. Про часы, Доктора и Вайса не знаете ничего.

— Кто разговаривает с немцами? — спрашиваю я.

— Пока Лоренц разговаривает именно с нами. Кранц разговаривает со всеми сразу и очень хочет, чтобы к обеду остался один виновный, желательно западный.

— А если не найдётся?

— Тогда у него есть советский инженер, которого многие видели с пистолетом.

Гена перестаёт смотреть в зеркало.

— Там половина стройки видела человека с пистолетом, — напоминает он. — Только не советского инженера.

— И его тоже видели достаточно людей, тем более он два раза стрелял, — вздыхает майор.

— Гильзы?

— Четыре от «Макарова». Два раза стрелял я, два — вы. Сам пистолет у Гурьева. Ещё есть сторож, собака, кусок рукава, кровь в угнанной машине и труп гражданина ГДР, которого мы целую неделю прятали от органов ГДР на государственной стройке ГДР. Картина получается довольно богатая для разноса, потрепать нам нервы могут вполне.

— Немцы установили Биндера?

— Вчера днем. Лоренц прислал фотографию в «Заксенверк», дежурный мастер узнал. Теперь они настойчиво выясняют, почему всеми разыскиваемый технолог жил под прачечной лучше, чем некоторые рабочие в общежитии.

«Да, след очень конкретный, вопросов будет много, — вздыхаю я. — И по-другому было сделать никак, только теперь пришла пора отвечать за всю информацию, полученную от Биндера. И еще неизбежно делиться ей с Лоренцом».

«Москвич» сворачивает на Грюнауэр-штрассе. Навстречу идут люди ранней смены — мужчины с жестяными термосами, женщины в одинаковых синих платках. Один рабочий поднимает руку, Гена отвечает коротким гудком. Его автомобиль уже обзавёлся собственной общественной жизнью, которая известна половине города.

На стройке воскресенье чувствуется не по тишине, а по звукам, которым здесь не полагается быть. Вместо лебёдки хлопает бельё на ветру. Вместо молотков слышны шаги следователя по пустому коридору. В заселённом блоке играет радио, передают утренний концерт по заявкам. После каждой песни диктор читает имя человека, которому её заказали, поэтому ни разу не торопится.

У ворот стройки стоят две машины народной полиции, чёрная «ЭМВ» Кранца и ветеринарный фургон. Рабочих пропускают по удостоверениям, каждый, пройдя пост, замедляет шаг возле прачечной и получает окрик прораба. Кран уже работает, над двором медленно плывёт лестничное звено, с него стекает дождевая вода.

— Что говорит Гурьев? — спрашиваю я.

— Говорить правду там, где она не вредит. В остальных местах — не проявлять литературного таланта, — предупреждает Ковальчук.

— Это он обо мне? — удивляюсь я.

— Это он обо всех нас.

Возле будки лежит Лотта. Бок ей обмотали широким полотняным бинтом, под левым глазом повязка. Сторож сидит рядом на перевёрнутом ящике и держит собаку за ошейник, хотя она не пытается вставать. Перед ним на корточках сидит Шульц с блокнотом.

— Ещё раз, — говорит лейтенант. — Когда вы увидели вооружённого мужчину?

— Когда он вышел из двери прачечной.

— Дальше что было?

— Он выстрелил в машину, разбил ей зеркало, потом бросился к воротам,