Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки - Ксения Чернова

— Реакция повышенная, — сказала Лидия.

— Вы все любите это говорить.

— Потому что вы любите это демонстрировать.

— Я не специально.

— Знаю.

Она закрепила датчик у виска. Потом второй. Её руки двигались медленно и профессионально, но сам характер процедуры делал близость почти неприлично глубокой. Она не касалась меня там, где обычно начинается желание, и всё равно это было интимнее многих откровенных прикосновений. Виски, лоб, линия под ухом, запястья. Места, где человек особенно уязвим. Места, где пульс говорит раньше слов. Лидия стояла близко, её лицо было почти над моим, и я видел каждую деталь: ровную линию губ, тень ресниц, маленькую родинку у скулы, спокойствие глаз, за которым скрывалась не холодность, а железная дисциплина.

— Дышите, — сказала она.

— Это заговор всех женщин “Красной Зари”?

— Нет. Просто вы всё время забываете, что живы.

Она сказала это без насмешки, и потому фраза задела сильнее.

Датчики на запястьях мягко охладили кожу. Над креслом поднялась дуга нейрополя. Лидия встала у изголовья, положила руки мне на виски — не давя, только фиксируя контакт. Мягкий свет стал глубже. Панель перед глазами растворилась, оставив полупрозрачное пространство, в котором начали появляться образы.

— Сначала — простая ориентация, — сказала Лидия. Её голос стал ниже, медленнее. — Назовите своё имя.

Я открыл рот.

И замер.

Алексей Воронцов.

Евгений? Нет. Это не имя в тексте, нельзя. В моём прошлом у меня было другое имя, но сейчас язык словно споткнулся о запрет. Как будто сам мир требовал выбрать одну личность.

— Не торопитесь, — сказала Лидия.

— Алексей… Воронцов.

Линия на панели дрогнула.

— Возраст.

— Тридцать семь.

Ещё одна дрожь.

— Первое место, которое приходит в память при слове “дом”.

Перед глазами вспыхнула не белая терраса “Артека-2” и не квартира Воронцова из файлов, которую я никогда не видел. Вспыхнула тесная кухня из прежней жизни. Тусклая лампа. Чайник с накипью. Телефон на столе. Счёт за коммуналку. Окно во двор, где кто-то ночью снова поставил машину на газон. Запах недосыпа, дешёвого кофе и старой обиды.

Я сжал зубы.

— Дом, — повторила Лидия мягко. — Не оценивайте. Просто смотрите.

Образ стал ярче.

Потом другой. Парковка у торгового центра. Снег, грязь, рекламный экран, телефон на асфальте. Я увидел собственную руку — прежнюю, не эту. Усталую, с сухой кожей, с царапиной у костяшки. Сообщение начальника: “Жду файл сегодня. Это важно”. Сердце ударило в горло. Воздух стал густым. Я снова падал.

— Стоп, — сказал я хрипло.

Свет мгновенно изменился.

Лидия убрала руки с висков, но не ушла далеко.

— Процедура остановлена. Вы здесь. Белая комната. “Артек-2”. Крымский автономный курортный округ. Две тысячи восемьдесят четвёртый год. Вы в безопасности.

Я дышал тяжело. Настолько тяжело, будто действительно снова упал на асфальт.

— Это не память Воронцова, — сказала она тихо.

Я открыл глаза.

Она стояла рядом с креслом. Спокойная. Но уже не такая холодная.

— Нет, — сказал я.

Одно слово. После него назад дороги почти не осталось.

— Чья? — спросила Лидия.

Я смотрел на неё и понимал, что могу соврать. Придумать травматический бред. Сказать, что не знаю. Сослаться на сон. На символическую память. На эмоциональную конструкцию. Но белая комната уже показала ей парковку, телефон, грязь, рекламу, смерть. Может быть, не так чётко, как мне. Но достаточно, чтобы она увидела: это пережито.

— Моя, — сказал я.

Лидия не отступила. Не нажала тревожную кнопку. Не позвала охрану. Только медленно опустилась на стул рядом с креслом, так что наши лица оказались почти на одном уровне.

— Вы утверждаете, что являетесь не Алексеем Воронцовым?

— Я не знаю, что утверждаю. Я проснулся в его теле. Или в его жизни. Или после его смерти. Я не понимаю. В моём мире СССР давно нет. Был. Потом распался. Потом от него остались споры, обиды, ностальгия, ненависть, старые песни и символы на сувенирах. Я жил в другом времени. В другой стране. В другой системе. Умер, кажется. Или потерял сознание. Очнулся здесь. В палате. С Тамарой. С морем. С вашим гербом на стене.

Я говорил всё быстрее. Как человек, который слишком долго держал воздух под водой и наконец вынырнул.

— Я не знаю, где настоящий Воронцов. Не знаю, почему я знаю то, чего он не должен знать, и не знаю того, что должен. Не знаю, почему руки работают лучше, чем память. Не знаю, почему этот мир существует. Но я не враг. Я не хочу ничего разрушать. Господи, Лидия, да я впервые за… впервые вообще увидел место, где людям не нужно каждый день выгрызать право не быть раздавленными.

Она слушала.

Только слушала.

И от этого было страшнее, чем если бы перебивала.

— Продолжим процедуру? — спросила она после долгой паузы.

— Зачем?

— Чтобы я могла отличить признание от острого эпизода дезориентации. И чтобы вам не пришлось держать всё это одному.

Я закрыл глаза.

— Если вы увидите всё, вы…

— Я не увижу всё. Только эмоциональные узлы, которые вы не сможете или не захотите облечь в слова. И только пока вы согласны.

— Вы потом отправите меня на проверку?

— Возможно. Возможно, нет. Правда не всегда ведёт в одну сторону.

Я открыл глаза.

— Вы правда так думаете?

— Я работаю в Особом отделе, товарищ Воронцов. Если бы правда всегда вела в одну сторону, моя профессия была бы намного проще и намного опаснее.

Я почти рассмеялся. Не вышло.

— Продолжаем, — сказал я.

Она снова встала у изголовья.

На этот раз, когда её пальцы легли мне на виски, я не вздрогнул. Или почти не вздрогнул. Свет стал глубже. Голос Лидии шёл откуда-то сверху, ровный и близкий.

— Образ труда.

Офис. Монитор. Серые лица. Люди, говорящие “срочно” о вещах, которые не имели значения. Начальник, который ставит задачу в пятницу вечером. Таблица, в которой чужая некомпетентность становится твоей переработкой. Звонок из банка. “Мы напоминаем о задолженности”. Стыд перед матерью. Раздражение от собственного ребёнка, потому что ты устал настолько, что даже любовь требует сил. Мужчины в курилке, шутящие о том, как бы не сдохнуть до отпуска. Женщины, говорящие, что нормальных мужчин нет, и мужчины, отвечающие, что женщинам нужны только деньги. Все ранены. Все защищаются. Все делают вид, что это просто жизнь.

— Образ женщины, — сказала Лидия.

Я хотел закрыться, но было поздно.

Вспыхнули лица. Не конкретные даже, а типы памяти. Женщина в метро, сжавшая сумку, когда я случайно встал рядом. Коллега, улыбающаяся начальнику, которого ненавидит. Бывшая жена, уставшая от моего вечного отсутствия и моей вечной