Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки - Ксения Чернова

фруктами, над садовым сектором поднимались прозрачные купола теплиц, в столовой на нижней террасе уже накрывали длинные столы для вечернего общего ужина. Красные флаги на крышах казались особенно яркими. Музыка звучала тише, чем на фестивале света, но теплее: струнные, флейта, женский хор, что-то народное и будущее одновременно.

У лестницы меня ждала не Алина.

Нина Светлова.

Она стояла в светло-зелёной форме агробиологического сектора: мягкие брюки, белая рубашка с закатанными рукавами, тонкий красный галстук, короткий рабочий фартук с эмблемой “Красной Зари” и небольшой значок в виде золотого колоса. Волосы она заплела в свободную косу, из которой уже выбились светлые пряди. В руках держала плетёную корзину, пока пустую. На солнце её кожа казалась тёплой, почти медовой, а улыбка была такой спокойной, что я сразу почувствовал себя человеком, который пришёл в сад после слишком долгой болезни.

Нина вообще действовала иначе, чем остальные.

Алина заставляла выпрямиться. Зоя — собраться. Вера — думать руками. Лидия — не лгать себе. Марина — не забывать, что жизнь может быть лёгкой. А рядом с Ниной хотелось дышать глубже и перестать ждать удара. Это было не слабее других испытаний. Возможно, опаснее. Потому что от вызова можно защищаться. От тепла — труднее.

— Доброе утро, товарищ Воронцов, — сказала она.

— Доброе, товарищ Светлова.

— Сегодня без “товарищ Светлова”. В садовом секторе я Нина. Иначе деревья решат, что у нас проверка.

— Деревья у вас реагируют на официальность?

— На напряжение. Как и люди. Просто деревья честнее.

Я улыбнулся.

— Тогда доброе утро, Нина.

— Вот. Уже лучше.

Она протянула мне пустую корзину.

— Держите.

— Это испытание?

— Всё испытание, если правильно смотреть. Но сегодня мягкое.

— После Лидии я не уверен, что слово “мягкое” означает безопасность.

Нина посмотрела на меня внимательно. Не так, как Лидия, не с аналитической точностью. Но она тоже увидела больше, чем я хотел показать.

— Лидия умеет находить занозы, — сказала она тихо. — Сегодня мы будем смотреть, может ли вокруг занозы снова вырасти живая ткань.

— Вы все в этом мире говорите так, будто обычный день — часть большой философии.

— А разве нет?

Она пошла вниз по лестнице, и мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ней.

Внизу, у входа в агробиологический сектор, уже собиралась “Красная Заря”. Сегодня форма отряда была не морская и не спортивная, а садовая: светлые рубашки, лёгкие рабочие брюки или юбки практичного кроя, перчатки на поясах, красные галстуки, плетёные корзины, маленькие ножи для сбора фруктов, планшеты учёта. Даже Зоя, которой садовая форма, казалось, должна была противоречить, выглядела неожиданно органично: высокая, сильная, в белой рубашке с закатанными рукавами, она несла две большие корзины так, будто это были тренировочные снаряды. Вера, наоборот, уже успела испачкать локоть землёй и спорила с каким-то автоматическим сборщиком, который, по её мнению, “двигался с подозрительной вежливостью”. Марина сделала из красной ленты в волосах нечто слишком кокетливое для рабочей формы, но Алина пока делала вид, что не заметила. Лидия стояла в стороне, в бело-серой форме, и наблюдала. После вчерашней беседы её присутствие ощущалось иначе: не как угроза немедленного разоблачения, а как тонкая холодная линия вдоль края моей жизни. Пока линия не резала. Но забывать о ней было невозможно.

Алина Северова подошла к нам последней.

Она выглядела безупречно даже в садовой форме. Светлая рубашка, тёмная юбка до колена, высокий пояс, красный галстук, коса, прямые плечи, планшет командира. Но сегодня в её лице было что-то более жёсткое, чем обычно. Я понял не сразу, а потом вспомнил: она видела, как я возвращался после Сектора гармонии. Видела, как Зоя смотрела на меня после своего жетона. Видела, как Вера вчера почти не смотрела, но не могла не реагировать. Видела, что центр отряда смещается, и смещается туда, куда она не разрешала себе смотреть слишком долго.

— Отряд “Красная Заря”, — сказала Алина, — сегодня работает в агробиологическом секторе под руководством Нины Светловой. Задачи: сбор первой волны персика “Таврида-7”, проверка виноградных террас, участие в лаборатории питания, подготовка вечернего стола изобилия. Дисциплина обычная. Самодеятельность Марины Ветровой — под отдельным контролем.

— Почему только моя самодеятельность заслуживает такое внимание? — спросила Марина.

— Потому что твоя самодеятельность вчера едва не ушла за борт вместе с отражателем.

— Это была морская самодеятельность. Сегодня у нас плодовая.

— Тем более.

Зоя хмыкнула.

— Командир права. Если Ветрова начнёт красиво собирать персики с переворотом через ветку, я за неё не отвечаю.

— Вы просто завидуете моей воздушности, — сказала Марина.

Вера, не отрывая взгляда от автоматического сборщика, буркнула:

— Воздушность хорошо горит при коротком замыкании.

— Кольцова, даже в саду у тебя всё горит.

— Потому что сад тоже инженерная система, только зелёная.

Нина тихо рассмеялась.

— Вера, ты сегодня почти права.

— Почти?

— Сад не только система. Он ещё и терпение.

— Терпение — это когда техника ломается медленно?

— Терпение — это когда ты не вырываешь росток, чтобы проверить, растёт ли он.

Вера задумалась на секунду.

— Неприятно разумно.

Алина подняла руку, возвращая отряд к порядку.

— Работаем.

Мы вошли в агробиологический сектор.

Если машинный зал “Артека-2” был храмом труда из металла, света и ровного гула, то сады оказались храмом жизни. Они занимали целый склон, обращённый к солнцу и морю. Террасы спускались каскадами: виноградники, персиковые рощи, лабораторные теплицы, ягодные полосы, травяные участки, ореховые аллеи, водоёмы для регулировки влажности, белые дорожки между зелёными стенами. Над некоторыми зонами поднимались прозрачные купола, почти невидимые в утреннем свете. По рельсам вдоль террас двигались автоматические сборщики: маленькие машины с мягкими манипуляторами, которые бережно проверяли плоды и складывали их в контейнеры. Но людей здесь было не меньше, чем техники. Студенты, отдыхающие, агробиологи, повара, инженеры питания, дети сотрудников в дальнем учебном секторе — все двигались по саду спокойно, с радостью, без той рабской усталости, которую я привык видеть в сельском труде своего времени.

Дети были далеко, за живой изгородью и прозрачным ограждением, в отдельной учебной зоне. Они собирали что-то на своих маленьких грядках под присмотром двух преподавателей. Их смех долетал до нас иногда, лёгкий, как звон воды. Это было важно. Они не становились частью взрослой программы, не пересекались с нашим отрядом, не превращались в декорацию. Они просто были там — знак того, что этот мир продолжается, что в нём есть семьи, школы, нормальная защищённая детскость, за которую никто не хватается грязными глазами. На фоне нашей взрослой “Красной Зари” это разделение казалось не холодной стеной, а здоровой границей. У каждого возраста было своё пространство. У каждого желания — своё место. У