Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки - Ксения Чернова

Нина заметила, что я смотрю в сторону учебной зоны.

— Это дети сотрудников агросектора, — сказала она. — У них сегодня урок почвы. Они выращивают первый самостоятельный урожай редиса.

— Торжественное событие?

— Очень. Первый выращенный редис человек помнит лучше первой грамоты.

— Вы помните?

Она улыбнулась.

— Помню. Он был кривой, острый и совершенно прекрасный. Я тогда решила, что если из маленького семени можно получить что-то живое и съедобное, значит, мир в целом поддаётся исправлению.

— Сильный вывод для ребёнка.

— Я была серьёзным ребёнком.

— И стали серьёзным агробиологом?

— Нет. Стала счастливым агробиологом. Это труднее.

Слово “счастливый” в её устах не звучало как рекламный слоган. Она не демонстрировала счастье, не доказывала его. Просто жила из него, как растение живёт из света. И от этого мне снова стало не по себе. Счастье, которое не защищается агрессией и не оправдывается перед бедой, кажется человеку из плохого мира почти неприличным.

Мы начали с персиковых террас.

Нина показала, как правильно определять зрелость плода: не по цвету только, не по размеру, а по едва заметной мягкости у плодоножки, по запаху, по тому, как ветка отзывается на прикосновение. Она говорила с деревьями почти так же, как Вера с техникой, только без злости. Её руки двигались медленно, уверенно, ласково. Не сентиментально — профессионально. Но в этой профессии ласка была частью точности. Нельзя грубо сорвать плод, если хочешь сохранить ветку. Нельзя торопить дерево, если хочешь урожай не только сегодня, но и через год.

— Персик не берут силой, — сказала Нина, показывая мне. — Его приглашают отделиться.

— Звучит как принцип всей вашей цивилизации.

— Хороший принцип. Не всегда получается, но мы стараемся.

Она поднялась на носки, коснулась плода, легко повернула, и персик сам лёг ей в ладонь. Круглый, тёплый, золотисто-розовый, с бархатной кожицей. Нина протянула его мне.

— Попробуйте.

— Прямо сейчас? Мы же собираем для вечернего стола.

— Этот — учебный. Учебные плоды особенно важны. Они убеждают ученика, что теория имеет вкус.

Я взял персик, но Нина не отпустила его сразу. Наши пальцы встретились на тёплой бархатной кожице. Она смотрела спокойно, без игры, но взгляд её почему-то действовал сильнее Марининой улыбки. В нём было не “посмотри на меня”, а “не бойся принять”. И это оказалось сложнее.

— Надкусите, — сказала она.

— Вы так говорите, будто это тоже часть программы доверия.

— Возможно.

Я поднёс персик к губам и надкусил.

Сок сразу потёк по пальцам. Вкус был солнечный, густой, почти неправдоподобный: сладость, свежесть, лёгкая кислинка, запах тёплой кожи плода, влажной земли и моря где-то за спиной. Я непроизвольно закрыл глаза. Слишком ярко. Слишком просто. Слишком много жизни в одном укусе.

Когда я открыл глаза, Нина всё ещё смотрела на меня.

— Вот, — сказала она тихо. — Так должно быть.

— Что именно?

— Еда. Тело. Радость. Не как товар, не как вина, не как приз за правильное поведение. Просто плод, который вырос, потому что миллионы людей создали мир, где дерево может расти, агроном может работать, инженер может подать воду, энергетик — свет, повар — стол, а человек — есть без страха.

Сок стекал по моей руке. Она достала из кармана чистую тканевую салфетку и спокойно протянула. Не вытирала сама, не превращала жест в кокетство, но и не делала вид, что не замечает, как странно дрогнуло между нами это маленькое бытовое действие.

— В моём мире даже персик часто был вопросом денег, — сказал я.

— Деньги — удобная мера обмена для сложных переходных систем, — сказала Нина. — Но плохой хозяин жизни. Если человек смотрит на плод и сначала думает не о вкусе, а о цене, значит, цивилизация ещё голодает. Даже если полки полны.

Я посмотрел на ряды деревьев, на сборщиков, на девушек “Красной Зари”, которые уже распределились по террасе. Зоя сняла перчатки зубами и ловко подхватила корзину одной рукой. Марина, конечно, пыталась выбирать самые красивые плоды для “эстетической композиции”, за что Алина через минуту сделала ей замечание. Вера спорила с автоматическим сборщиком и, кажется, уже перепрограммировала его маршрут. Лидия стояла у края террасы и говорила с одним из агрономов, но время от времени смотрела в нашу сторону. Всё это было настолько живым, настолько плотным и светлым, что вдруг перестало казаться декорацией к моей личной фантазии.

До этого момента часть меня всё ещё подозревала: может быть, “Артек-2” — сон умирающего мозга, подарок напоследок, эротическая утопия, собранная из мужской тоски по нужности, красоте и порядку. Но сады сопротивлялись этой мысли. Сон не нуждался бы в правильном поливе. Фантазия не стала бы отделять детский учебный сектор от взрослых программ так заботливо и строго. Декорация не имела бы автоматических сборщиков, которые спорят с Верой из-за маршрута, графика влажности почвы, лаборатории питания, людей, испачканных землёй по-настоящему. Здесь всё было слишком последовательно. Слишком трудно выращено.

Я впервые не просто наслаждался этим миром.

Я захотел быть ему полезным.

Не взять у него женщин, еду, свет, море и признание, а стать человеком, которого этот мир не отторгнет как чужую инфекцию из эпохи эксплуатации. Стать частью его круговорота. Работать, чинить, держать, выращивать, защищать. Не ради отчёта. Ради того, чтобы белые корпуса оставались белыми, персики — сладкими, дети в дальнем секторе — защищёнными, а женщины “Красной Зари” могли смеяться без страха, что за смех придёт счёт.

— Вы опять далеко ушли, — сказала Нина.

— Простите.

— Не надо. Просто возвращайтесь не слишком резко.

— Куда?

— В сад. Он хорошо принимает тех, кто возвращается медленно.

Мы работали до полудня.

Садовый труд оказался не лёгким, но каким-то правильным для тела. Сорвать, положить, перенести, проверить, записать, отнести корзину на платформу. Никакой бессмысленной гонки, никакого “давайте быстрее, потому что начальство смотрит”, никакой эксплуатации под видом энтузиазма. Темп был ровный. Люди смеялись, пили воду, спорили о сортах, пробовали ягоды, иногда останавливались просто посмотреть на море между рядами. И работа от этого не становилась хуже. Наоборот. Там, где никто не был унижен, руки двигались точнее.

Я поймал себя на том, что жду команды к перерыву не от изнеможения, а потому, что интересно, что покажут дальше.

Перерыв устроили прямо на террасе под виноградными арками. Длинный деревянный стол накрыли простыми блюдами: свежий хлеб, мягкий сыр, помидоры, зелень, холодный суп с травами, мёд, орехи, виноградный сок, персики, тонкие лепёшки, ягоды в керамических чашах. Никто не жадничал. Никто не считал куски. Никто не делал вид, что “я такое не ем”, потому что надо держать образ. Девушки “Красной Зари” ели