Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки - Ксения Чернова

— Частично можно. Нужна хорошая почва, свет, вода, пространство, защита от вредителей и время.

— А любовь?

— С любовью сложнее.

— Почему?

Нина посмотрела на меня прямо.

— Потому что любовь нельзя выращивать вместо человека. Можно только создать место, где ему не страшно пустить корни.

Эта фраза осталась со мной до конца дня.

После лабораторий был сбор винограда.

Потом — поля на верхнем склоне, где автоматические платформы мягко двигались между рядами зерновых культур, а люди проверяли не количество ради плана, а качество ради будущего питания. Потом — дегустация восстановительных рационов для спортсменов и инженеров. Потом — подготовка вечернего стола изобилия. “Красная Заря” вместе с другими отрядами накрывала террасы под открытым небом. Девушки смеялись, спорили, таскали корзины, резали фрукты, украшали хлебные доски, ставили кувшины с соком, развешивали лёгкие гирлянды между деревьями. Никто не хамил. Никто не воровал куски “пока не видят”. Никто не прятал лучшее “для начальства”. Директор “Артека-2” позже ел за тем же столом, что и рабочие садового сектора, а старший инженер машинного корпуса спорил с поваром о сорте масла так увлечённо, будто решалась судьба энергетической программы.

Я ходил между столами с корзиной хлеба и вдруг поймал себя на простом желании, которого не испытывал очень давно.

Я хотел, чтобы этот день не кончался.

Не потому, что ждал ночи, не потому, что думал о третьем жетоне, не потому, что рядом были красивые женщины. Хотя всё это было. Но глубже — другое. Я хотел остаться в мире, где общий стол не унижает, где изобилие не превращает людей в свиней, где труд садовника виден в каждом плоде, где дети вдалеке смеются в своей защищённой зоне, где женщина может говорить о теле как о продолжении жизни, а не как о поле войны.

Вечерний стол изобилия начался на закате.

Террасы зажглись тёплыми огнями. Море стало густо-синим, горы — фиолетовыми, белые корпуса “Артек-2” розовели в последнем свете. На длинных столах стояли блюда, которые мы готовили весь день: хлеб, фрукты, овощи, сыры, травяные супы, запечённые корнеплоды, рыба, орехи, ягоды, мёд, виноградный сок, чай из горных трав. Люди садились не по статусу, а по смешанным сменам. Рядом с нами оказались два агронома, врач восстановительного сектора, инженер связи и пожилая женщина-повар, которую все называли тётя Рая, хотя на её кителе было написано: “Раиса Павловна Брагина, мастер питания высшей категории”.

Марина пыталась выпросить у неё секрет хлеба.

— Девочка, — сказала Раиса Павловна, — секрет хлеба нельзя выпросить. Его можно только выработать руками и двадцатью годами стыда за каждый неудачный замес.

— Двадцать лет — это слишком долгий путь к булочке, — вздохнула Марина.

— К плохой булочке путь короткий. Поэтому их в истории было много.

Вера уважительно кивнула.

— Вот это я понимаю. Технологическая мораль.

Зоя, жуя хлеб, сказала:

— Главное, чтобы мораль была с корочкой.

Алина слушала их, но смеялась меньше обычного. Вернее, она почти не смеялась. Я видел, как её взгляд то и дело останавливается на Нине, потом на мне, потом снова уходит к столу. Ревность в Алине была не яркой, не мелкой, не капризной. Она рождалась как нарушение внутреннего порядка. Командир Северова привыкла управлять своим отрядом, своими реакциями, своим голосом, своим телом, своим лицом. И сейчас что-то в ней выходило из-под контроля. Не потому, что она уже “любила” — нет, это было бы слишком просто. А потому, что я становился важным внутри системы, где она должна была быть центром. И хуже того: она сама начинала ждать, что я посмотрю именно на неё.

Нина тоже это видела. Но не давила. Не провоцировала. Она просто была рядом со мной весь день — мягкая, солнечная, тёплая, без права собственности и без победного жеста. Возможно, именно это и было для Алины самым трудным.

После общего ужина Нина предложила показать мне ночное дождевание в тёплой оранжерее.

— Сейчас? — спросил я.

— Через десять минут будет короткий цикл влажности для персиковой линии. Это красиво. И полезно для понимания сада.

Марина, услышав, подняла брови.

— “Полезно для понимания сада” — звучит как очень приличная причина увести куратора в оранжерею.

Алина резко посмотрела на неё.

— Ветрова.

— Я ничего не сказала.

— Ты сказала достаточно.

Нина спокойно повернулась к Алине.

— Командир, оранжерея открыта по вечернему режиму. Я беру товарища Воронцова на учебный показ. Запись в секторном журнале сделаю.

Алина задержала взгляд на ней.

— Вдвоём?

— Да.

В воздухе между ними на секунду стало тихо.

Не враждебно. Но ясно. Алина могла запретить, если бы нашла основание. Не личное. Дисциплинарное. Протокольное. Но основания не было. В “Артеке-2” взрослая участница смены имела право на индивидуальную учебную прогулку с куратором, если это не нарушало программу, безопасность и добровольность. Все это знали. И Алина знала лучше всех.

— До двадцати двух ноль-ноль, — сказала она.

— Разумеется, — ответила Нина.

Марина открыла рот, но Зоя положила ей руку на плечо.

— Не надо, — сказала Зоя.

— Я просто…

— Не надо.

Марина закрыла рот. Даже она поняла, что сейчас шутка может попасть не туда.

Мы ушли с террасы по узкой дорожке между виноградными арками.

Позади оставались голоса, огни, музыка, красные флаги, смех “Красной Зари”, напряжённое молчание Алины. Впереди была оранжерея — прозрачный купол на нижней садовой террасе, уже подсвеченный изнутри мягким золотистым светом. Вечерний воздух пах морем, хлебом, зеленью и нагретой за день землёй. Нина шла рядом, не слишком близко, но и не далеко. Её плечо иногда почти касалось моего. Я всё время ловил себя на том, что замедляю шаг, чтобы прогулка длилась дольше.

— Алина злится, — сказал я.

— Да.

— На вас?

— Немного.

— На меня?

— Возможно.

— На себя?

Нина посмотрела на меня и улыбнулась.

— Вы начинаете понимать людей “Красной Зари”.

— Это опасно?

— Очень. Люди становятся ближе, когда их понимаешь. А ближе — значит ответственнее.

— Лидия сказала бы примерно так же.

— Лидия сказала бы длиннее и страшнее.

— Вы не боитесь её?

— Боюсь. Но спокойно.

— Так бывает?

— Конечно. Страх не обязан управлять. Он может просто предупреждать.

Мы подошли к оранжерее. Дверь открылась от Нининого браслета, и нас сразу окутал тёплый влажный воздух.

Внутри было почти темно, но не мрачно. Золотые лампы светили между рядами растений, вода тихо журчала в каналах, листья блестели после первого короткого цикла дождевания. Здесь росли персики поздней линии, виноград, пряные травы, какие-то широколистные растения с красными прожилками, низкие кусты ягод. Купол над головой был прозрачным, и через него виднелось ночное небо с первыми звёздами. Снаружи шумел праздник, но здесь