Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки - Ксения Чернова

Зоя положила себе хлеба, сыра, два персика и посмотрела на Марину, которая составляла из ягод звезду на тарелке.

— Если ты сейчас сфотографируешь это для летописи, я съем твою композицию.

— Ты и так её съешь, — сказала Марина. — Я просто хочу сохранить красоту до уничтожения.

— Красота должна быть функциональной.

— Сказала женщина, которая вчера уложила куратора функционально, но выглядело это крайне художественно.

Я поперхнулся соком.

Вера подняла глаза от тарелки.

— Ветрова, если ты не перестанешь, я предложу автоматическому сборщику оценить твою траекторию как перезрелую.

— Вы обе сегодня особенно жестоки ко мне, — вздохнула Марина. — А я всего лишь храню романтическую память отряда.

Алина резко поставила чашку на стол.

— Отряд не нуждается в романтической памяти во время рабочего перерыва.

Марина сразу подняла руки.

— Всё. Молчу. Питаюсь. Служу изобилию.

За столом стало чуть тише. Не сильно, но я почувствовал, как между Алиной и остальными прошла невидимая линия. Командир Северова слишком быстро реагировала на любые намёки, связанные со мной, и сама, кажется, это понимала. Её лицо осталось строгим, но в пальцах появилась напряжённость. Нина посмотрела на неё мягко, но ничего не сказала. Лидия, сидевшая у края стола, отметила всё. Конечно.

Я хотел перевести тему, но Нина опередила меня.

— После перерыва идём в лабораторию питания. Сегодня показывают новый цикл солнечной сушки и белковые культуры для северных городов.

— Звучит так, будто даже праздник у вас работает на промышленность, — сказал я.

— А промышленность — на праздник, — ответила Нина. — Иначе зачем она нужна?

Она подняла чашу с виноградным соком.

— За изобилие, которое не стыдится труда.

Все подняли чаши. Даже Вера, хотя буркнула, что “стыдиться должны только плохо откалиброванные сушильные камеры”. Мы выпили, и сок оказался густым, тёмным, почти винным, но без алкоголя — терпкий, сладкий, солнечный.

После перерыва Нина повела нас в лаборатории.

Они стояли выше по склону, под прозрачными куполами, где свет фильтровался через стекло и листья. Внутри было прохладно, чисто и пахло травами, зерном, фруктовой кожурой, молоком, свежими грибами, чем-то ореховым и пряным. Если машинный зал доказывал, что инженер в этом мире — аристократ цивилизации, то лаборатория питания показывала: повар, агроном, биолог и технолог здесь были не обслуживающим персоналом, а хранителями человеческого благополучия. На стенах — портреты селекционеров, биохимиков, поваров больших строек, организаторов продовольственных программ, людей, которые не покоряли рынки, а кормили города, космические станции, арктические посёлки, детские дома, больницы и дома отдыха.

На одной стене золотыми буквами было написано:

Сытый человек не становится добрым автоматически. Но голодный мир редко бывает справедливым.

Я остановился у этой фразы.

Нина встала рядом.

— Сильно?

— Очень.

— Её часто цитируют на первом курсе. Потом мы добавляем: сытость — только начало. Если просто накормить человека и оставить его одиноким, он найдёт новую форму голода.

— Какую?

— Власть. Покупку. Зависть. Контроль над чужим телом. Бесконечное сравнение. Страх старости. Мы много видов голода изучаем.

Я посмотрел на неё.

— А вы чем занимаетесь конкретно?

— Плодовые культуры для курортных и северных зон. Восстановительное питание. Биология вкуса после травмы. И немного семейные агросистемы.

— Семейные?

— Малые сады при жилых комплексах. Чтобы люди не только получали еду, но и видели, как она растёт. Это важно для детей. И для взрослых тоже. Когда человек никогда не видел, как появляется плод, он легче начинает думать, что всё можно просто заказать.

Я почти рассмеялся. Не потому что было смешно. Потому что она одним предложением описала целую катастрофу моего времени.

— У нас многие так и думали.

— Знаю, — сказала Нина.

Я посмотрел на неё.

Она смутилась чуть-чуть.

— Не знаю. Догадываюсь. После ваших слов. После того, как вы смотрите на стол. На хлеб. На детей. На нас.

— На вас?

Нина не отвела глаз.

— Да.

В лаборатории вокруг нас работали люди, шумели мягкие машины, Марина что-то пробовала у дегустационного стола, Вера уже спорила с технологом о сушильной камере, Зоя с интересом изучала белковые рационы для спортсменов, Алина разговаривала с заведующим сектором, Лидия наблюдала у входа. Но в этом коротком разговоре между мной и Ниной вдруг возникла отдельная тишина.

— Как я смотрю на вас? — спросил я.

Она задумалась не кокетливо, а всерьёз.

— Как человек, который боится, что красота обязательно окажется ловушкой. И одновременно хочет, чтобы она всё-таки оказалась домом.

Я молчал.

Нина чуть улыбнулась.

— Простите. У агробиологов профессиональная привычка: мы всё время пытаемся понять, почему корни идут не туда.

— И куда идут мои?

— К теплу. Но через камни.

Она не стала ждать ответа. Повернулась к дегустационному столу, взяла маленькую тарелку с ломтиками разных сортов персика, винограда и хлеба с травяным маслом.

— Попробуйте это. “Таврида-7”, “Северный янтарь”, “Красная медовая”, хлеб из зерна новой южной линии. Сегодня вы должны понять не только устройство нашего сада, но и его вкус.

Мы пробовали.

И это оказалось почти неприлично чувственным именно потому, что не было ни малейшей пошлости. Нина давала мне ломтик персика, объясняла, чем отличается ранняя сладость от поздней, почему кислинка важна для восстановления после нагрузки, как запах влияет на память, почему у людей после тяжёлой травмы иногда возвращается аппетит только через яркие, живые вкусы. Она говорила о теле спокойно, как о саде, которому нужен свет, вода, минералы, забота и время. Не как о грехе. Не как о машине. Не как о товаре. Как о живой части человека.

— В вашем мире тело было проблемой? — спросила она, когда мы отошли к окну теплицы.

— Часто.

— Почему?

Я попытался подобрать ответ и понял, что любой будет неполным.

— Потому что на нём зарабатывали. Его стыдили, продавали, сравнивали, лечили за деньги, использовали для рекламы, оценивали, старили, молодили, прятали, показывали, наказывали. Мужское тело должно было выдерживать. Женское — соответствовать. Больное — дорого стоило. Старое — мешало. Красивое — продавало. Слабое — раздражало.

Нина слушала так, будто я рассказывал о болезни почвы, которую нужно понять, прежде чем лечить.

— А любили?

— Иногда. Но даже любовь часто пробиралась через весь этот мусор.

Она посмотрела на свои ладони. На них были следы земли, несмотря на лабораторную чистоту.

— У нас тоже не всё идеально, — сказала она. — Люди всё равно боятся старости, ревнуют, хотят быть красивыми, ошибаются, сравнивают себя с другими. Утопия не отменяет человеческого. Она только убирает лишний яд из почвы. Чтобы то, что растёт, было действительно вашим, а не болезнью системы.

— Вы говорите так, будто счастье