Фантастика 2026-138 - Анастасия Макарова

в такой краткий срок? Я хотела только, чтобы всё это, наконец, прекратилось. Хотела забыться, не видеть света, не видеть этого лица, одновременно любимого мной и ненавидимого. Но нет, я всё видела. Я видела, как он снял со стены кинжал, достал его из ножен, как сталь жадно сверкнула в свете языков пламени. Бог обмана передвигался бесшумно, но я знала, что он всё ближе. Мне не было страшно. Было горько. Я горевала о любви, что родилась и погибла так скоро, о своей молодости и жизни, о своей семье, обо всём, что мне больше не увидеть и не почувствовать. А ещё… О нём. Даже после случившегося я оставалась ему верна. Забавно, но всё же. Он унизил меня, растоптал, а я горевала о нём. О мятежной душе, которой никогда ни найти покоя, не поверить и не полюбить.

Внезапно на меня снизошло чувство покоя, словно я отринула всё земное, что раньше волновало меня. Мне стало легко, и я подняла взор на бога огня. Он прокручивал в ладони кинжал, словно колеблясь, как будто что-то для себя решая. Тёмные зелёные глаза его уже не горели так ярко. На миг наши взгляды пересеклись. Не было в нём больше ни гнева, ни презрения, всё ушло. Только затаившаяся тоска и разочарование. Сжав клинок, он сделал шаг ко мне, замахнулся…

Я не закрывала глаз и всё смотрела на него с жалостью и любовью. Отвергнутый непонятый бог, полуас-полувеликан без семьи и родины. Он был богат, влиятелен, силён и красив. И безнадёжно несчастен. Так одинок, что у меня защемило сердце, а глаза в который раз заблестели от слёз. Затаив дыхание, я шла к своей судьбе. Не отводя открытого верного взгляда, я смело шагала к своей смерти. Кинжал пробил насквозь шкуру и вонзился в пол рядом с моей головой, так был силён и точен бросок. Не успела я удивиться, как Локи развернулся и, накинув на обнажённое тело тёмные ночные одежды, направился прочь.

— Я всегда была тебе верна, — голосом, которого я не узнавала, произнесла я. Он был тихим, слабым, хриплым, совсем чужим. И полным боли, слёз, отчаяния. Но всё же он шёл из самых глубин моего сердца. — И всегда буду, — слабеющим тоном закончила я, вновь уронив голову на пол. Осталась только агония и кровь, куда бы ни падал взор. Я не знала, слышал ли мой жестокий супруг эти слова, и не помнила, как он ушёл. Некоторое время я лежала в покоях одна, истекая кровью и не предпринимая никаких попыток что-либо изменить. Я совсем не стремилась жить. И у меня не было сил повернуться, протянуть руку, закричать. У меня не осталось сил даже заплакать, хоть заскулить. От меня ничего не осталось.

Я сгорела в пламени, которое ещё так недавно грело меня. Обожглась, рассыпалась прахом. Я хотела дотянуться до кинжала, прервать эти мучения, закончить моё горе… Кончики пальцев подёргивались, но рука не поднималась, я была обессилена. Кровь тонкой дорожкой проскользнула вперёд, добралась до моего свадебного платья, окропила его алым цветом в тон сияющим яхонтам. Вот и всё. Погибла Сигюн, сгорела, как мотылёк, на забаву богу огня.

Не знаю, как долго я пролежала в бреду. Когда ясное сознание вновь вернулось ко мне, рядом была женщина средних лет с русыми, едва тронутыми сединой волосами и милосердными глазами. Она сидела на краю постели, где я лежала, и промывала ссадины. Волосы мои были собраны в косу. По опочивальне ходил кто-то ещё, наверное, служанка, наводившая порядок. Мне хотелось бы, чтобы меня тоже выкинули из этих проклятых покоев, как сломанную и ненужную вещь.

— Я умерла?.. — дрожащим голосом спросила я у женщины. Ресницы вздрагивали, но слёзы всё-таки кончились. Было больно — пошевельнуться, сглотнуть, до конца поднять веки. Кожа так и горела, и было невыносимо жарко. Голова кружилась.

— Выпей. Станет легче, — только коротко велела собеседница строгим голосом и приподняла мою голову, вливая в губы горячий и горький отвар. Я давилась им, но пила, просто потому что сил сопротивляться у меня уже не было. Вскоре покои снова поплыли перед глазами. Я забылась, но даже во сне двуликий бог жестоко насиловал меня, чередуя акт соития с побоями, от которых тело страдало, но оставалось работоспособно. Я захлёбывалась кровью, что текла изо рта и по губам, и была нема, словно мне отрезали язык. Я вновь и вновь переживала один и тот же ужас, но, по иронии судьбы, не могла проснуться, так силён был морок.

Я очнулась только под утро. Это был очередной чудесный день: светлый, ясный, тёплый. Где-то за просторными окнами и дверьми, ведущими на веранду, заливались трелями птицы — свободные, лёгкие и счастливые. Я же с трудом могла повернуть голову. Воспоминания возвращались наплывами, однако я была столь бесспорно несчастна, что становилось очевидным: всё это не сон и не плод моего воображения. Подобные догадки подтверждали и многочисленные синяки и ссадины, щедро покрывавшие всё моё тело. Откинув голову назад, на подушки, я глухо застонала. Мне казалось, я в покоях одна, но это было не совсем так. На полу, на коленях, положив локти на начало постели, спали две знакомых мне девушки, почти такие же несчастные и измученные, как и я сама.

— Госпожа, Вы пришли в себя! — вздрогнув, первой проснулась Ида. Глаза её излучали такое неподдельное счастье, что мне стало ещё горше. Ведь я была этому отнюдь не рада. Лучше бы Локи и впрямь убил меня прошлой ночью. Тогда закончились бы мои страдания. И, со временем, переживания близких тоже. Всё встало бы на круги своя. Но, по причинам столь же неясным, как предпосылки безумной ночной расправы, безжалостный бог огня пощадил меня. Легче от этого не становилось совсем.

— Надо бежать, — встрепенулась Аста, рассуждая трезво, будто и не спала вовсе. Девушка выглядела бледной, взъерошенной и очень напуганной, но всё же не теряла ясность мысли и свою природную предприимчивость. — Надо бежать отсюда, как можно скорее, пока Локи не вернулся в чертог. Я отправлю весть Бальдру и…

— Не смей, — голос мой прозвучал так холодно и жёстко, что я сама поначалу не узнала его. Служанка поражённо смотрела на меня, потеряв дар речи. Голова ужасно кружилась, и связать два слова в ясную мысль было неимоверно сложно и мучительно, однако мой отец не должен был узнать о произошедшем. Я не могла так опозорить и огорчить семью, особенно сразу же после того, как между нами воцарилось хрупкое перемирие и взаимопонимание.