Столичный доктор. 1-8 - Алексей Викторович Вязовский

А как тут еще ответить? Рана, судя по дыре в одежде, чуть ниже указанной локации.

— Николай, помогите ей раздеться, я пока руки помою. Посмотрим, где находится спина по мнению нынешней молодежи.

— Я не буду раздеваться перед мужчинами! — запыхтела раненая.

— Вы где здесь мужчин увидели? — удивился я. — Мы — медицинские работники. Врач и, скажем, почти врач. Чуток не доучился. Ничего нового для себя увидеть не ожидаем. Николай, я жду.

Семашко наконец начал стаскивать с девчонки пальтишко. Для чего пришлось ее пошевелить. Естественно, радости это раненой не принесло. Застонала, выругалась.

— Вы, если не умеете, не беритесь, — не выдержал я издевательства над обсценной лексикой. — С таким ударением этого ругательства не существует. Лучше уж выражайте эмоции междометиями.

— Больно же! — крикнула девица.

— Терпите. Мой помощник почти закончил. Вот, отлично. В угол бросайте, Николай. Ботинки снимайте, нечего тут грязь развозить. Тоже на выброс только. Так, теперь платье вверх поднимаем…

— Как же вам не стыдно! — запричитала террористка.

— А каким образом мне вам помощь оказывать? — удивился я. — Наощупь?

Открылась дверь, я оглянулся. Агнесс пришла.

— Дорогая, не поможешь раздеться своей протеже? А то ей не нравится, что это делает Николай.

Жена вздохнула, и одним движением задрала девице платье вместе с нижней юбкой наверх. Ну вот, теперь точно понятно, куда девчонке прилетело.

— Разрезайте панталоны, — безадресно указал я.

На свет начала появляться белая попка. Сейчас ее высокопарно называют афедроном.

— Готово, — через минуту сообщила жена, предоставив мне для осмотра худосочные телеса революционерки.

— Ну вот, Николай, полюбуйтесь, до чего доводит экстремизм. Ваша коллега получила боевое, скажем так, ранение, прямо в левую ягодицу.

— Я всегда выступал только за ненасильственные методы! — вспылил Семашко.

— Ага, конечно. Сегодня прокламации раздаем, завтра для революции банковскую карету ограбим. Ну там попутно казачков прибьем, но прислужников кровавого режима не жалко.

А послезавтра малолетних детей в подвале пристрелим, а то они не от тех родились — эту мысль я уже озвучивать вслух не стал.

— Вы нашего товарища на каторгу отправили! — подала вдруг голос террористка.

— Это Винокурова, что ли?! — удивился я.

— Его! А он доктором от бога был, бедняков бесплатно лечил, стольких людей спас.

— Ваш Винокуров брата зарезал! За это и отправился на Сахалин. И я так понимаю, по дороге сбежал и даже успел вам телеграммку послать, не так ли?

Террористка отвернулась, тихо буркнула — Это все ложь! Провокации охранки. Брата он не убивал!

— Ладно, это все лирика, — пожал плечами я. — Вас там не было.

Вот сейчас все брошу и займусь тем, чтобы распропагандировать эту дуру. Оно мне надо?

— Итак, что мы видим? — я повернулся к Николаю.

— Пулевое ранение в нижний латеральный квадрант левой ягодичной области — тяжело вздохнул Семашко — Ближе к границе с медиальным. Ранение неглубокое, пуля визуализируется непосредственно в раневом канале.

— Ваши действия?

— Удаление инородного тела из раны, обработка антисептиком, повязка…

— Садитесь, двойка вам. По стобалльной системе оценки. Очень скоро вы после таких действий получите гнойное воспаление и вынуждены будете удалить довольно большой объем тканей. И тем самым доведете пациентку до инвалидности. Или похороните ее, это как повезет. Что забыли, товарищ революционер?

— Первичную хирургическую обработку раны, — обиженно пробормотал мой помощник.

— Кстати, вспомните топографию этой области, и сообщите нашей гостье… Как вас зовут, юная любительница пострелять ночью по сатрапам?

— Я вам не скажу! — очевидно, новость о несерьезности ранения придала девчонке храбрости.

— Вот ведь фантазерами были ваши родители. Сообщите госпоже Явамнескажу, что ее ожидало бы, будь у охранника револьвер чуть мощнее?

— Ну, возможно повреждение седалищного нерва… наверное…

— И нижней ягодичной артерии заодно. Похоже, топографическую анатомию вы променяли на Маркса, Николай, а? С сегодняшнего дня запрещаю вам читать что угодно, кроме учебников. Вы не забыли, на чем я специализируюсь?

— Помню… Вы — ученик покойного профессора Талля.

— Так вот, в память об Августе Петровиче вы экзамен по топанатомии сдавать будете мне. Пока я знаний даже на двойку не вижу. Их просто нет. Первая попытка — через месяц, тридцать первого марта. Не забудьте напомнить! Мой личный помощник — безграмотный студентишка! До чего я дожил!?

Вот чем его брать надо было! Стыдно парню, стоит красный весь, чуть не плачет. А вот нечего тут дас капиталом дом засорять!

— Я выучу, Евгений Александрович. И сдам. Обещаю.

— А куда же вы денетесь? Чего стоим? Кого ждем? Извлекать пулю из ягодицы я за вас буду?

* * *

Когда закончили, я начал думать: а дальше что делать? Вариант «одеть, обуть, и дать пинка (зачеркнуто) денег на извозчика» я не рассматривал. Таким макаром девица подумает, что ничего страшного в терроризме нет, и можно спокойно стрелять и взрывать направо и налево. Оно понятно, что с таким количеством мозгов она долго не проживет, но там ведь еще друзья-приятели, соратники по борьбе со всем плохим за всё хорошее.

И я решил оставить это дело специалистам. Утром придет Гюйгенс, с ним и подумаем. А пока надо срочно в постельку. Вон, молодая жена зевает уже. Спать, что ли, собралась? Это непорядок!

— Николай, барышне в мышцу морфия. Десять… нет, двадцать миллиграмм.

Сейчас перетащат ее во флигель, нечего ей в смотровой делать. Там в свободную каморку, а до утра за ней Жиган присмотрит, чтобы девчонке никакие фантазии в голову не приходили, даже если очнется. А я — как и намечал, читать повесть про штукатура. Или слесаря? Неважно, мне в мою спальню, а там разберусь.

Снилась мне кафедра туберкулеза. Старое здание, толстые стены, большие окна. Много стендов со всякими напоминалками, изготовленными еще в докомпьютерную эру, от руки. Я понимаю, что к занятию не готовился, учебник не взял, а потому лихорадочно читаю про милиарный туберкулез. Картиночки, рентгенограммы, видно, что студенты за зачет старались. Я дохожу до слова «Лечение», написанного зеленым шрифтом с виньеточками. Вот, сейчас узнаю! Но кто-то меня отталкивает, и текст проносится перед глазами скоростным поездом. Ничего не запомнил. Да что ж ты! Я возвращаюсь к стенду, но там уже не про болезнь, а «В. И. Ленин о борьбе с туберкулезом». И рядом с изображением калмыка портрет Николая, тот, хрестоматийный, сидящего в кресле солидного дядьки с бородкой, три четверти. Семашко вдруг поворачивается и протягивает мне книгу, подмигивая. «Das Kapital».

Чтоб ты обосрался со своим Марксом! — успеваю подумать я, и просыпаюсь. Весь разбитый, измученный…

Пять утра, а на желание поспать — ни намека даже. Агнесс посапывает рядом, закутавшись в одеяло. Разбудить ее сейчас? Нет, пускай