Столичный доктор. 1-8 - Алексей Викторович Вязовский

— Так он простыл, лежит у себя в комнате. Пьет теплое молоко с медом, дышит над чугунком с вареной картошкой.

— Похоже, злой волшебник украл у всех обитателей этого дома знания о наличии лекарств. Ладно, пусть накрывают к обеду, я переоденусь пока. Потом зайду, посмотрю, до чего доводит народная медицина.

Собрал после приема пищи саквояж, пошел к помощнику. В его комнату я заходил редко. В последнее время вообще перестал. Если сильно захочется подискутировать на бесполезные темы, то и без него собеседников найду.

— Ну-с, Николай Александрович, долго работу прогуливать собираетесь?

Семашко выглядел печально. Красные глаза, бледное лицо.

— Еще пару дней, что-то сильно прихватило, Евгений Александрович, — помощник закашлялся противным сухим кашлем, когда процесс облегчения не приносит, одни мучения. — Здравствуйте, кстати.

— И вам не хворать. Давайте, садитесь, послушаю вас.

Пока Семашко раздевался, я подошел к столу, посмотрел, что там в стопке книг. Пирогов, «Вопросы жизни», клинические лекции Боткина, Вирхов, «Медицина и теория эпидемий». Виллерме, Вальрас, первый том «Das Kapital», куда ж без него. Экономика и медицина. Не прекращает работать над своей революцией. Похвально. Так, а что это за журнальчик? «Новое слово». Солидное издание, на четыре сотни страниц с лишком. Редакция, подписка. Содержание за прошлый год. Ну, тут всё ясно, марксизм не прет наружу, но чувствуется. К стене пришпилена вырезка из газеты про «невиданной красоты и мощи фейерверк, явившийся апофеозом великолепной свадьбы князя Баталова». Помню, могём. Зря, что ли, китайских специалистов приглашал? Четыре вызова пожарной бригады от соседей — это вошло в легенды питерских огнеборцев.

— Как умудрились подхватить болезнь?

Семашко замялся, потом все-таки раскололся:

— Обливался холодной водой. А ведь до этого нырял в прорубь на Крещение — никаких последствий.

— Вы же неверующий?! — удивился я.

— В целях укрепления организма. Закаливаюсь.

— Оздоровились по самое не могу.

— Как вы изволили выразиться? По самое не могу?

Я выругался про себя. Так и прут из меня анахронизмы.

Послушал, чем дышит помощник. Одышка в покое, двадцать шесть. Не катастрофа, но мне для такого надо на колокольню Исаакия бегом взобраться. Экскурсия правой половины грудной клетки уменьшена, голосовое дрожание там же усилено. Перкуторно — притупление звука. Ну и дыхание жесткое, ослаблено, влажные мелкопузырчатые хрипы, плюс сухие. Температура — тридцать восемь ровно.

— Бронхопневмония, Николай. Знакомо ли вам это слово? Встречается в сочинениях Фридриха Энгельса?

В ответ я услышал новую порцию надсадного кашля.

— Вам бы только высмеять чьи-то убеждения. Я уже начал пить стрептоцид.

— Похвально. Надо было с самого начала, вместо чугунка с картошкой. Может, помогло бы.

— А если это обычный бронхит? Обойдется?

— В переводе на общечеловеческий — скорее всего, туповатый начальник ошибся, а у нас типичная ерунда?

— Это как?!

— Все болезни, товарищ Семашко, делятся на ерунду и крах. Первое лечить незачем, само пройдет, а второе — бесполезно, потому что уже поздно. Собирайтесь, поедем фотографироваться под икс-лучами.

* * *

Спасибо профессору Рентгену за эпохальное открытие — с его помощью доказать свою правоту в клинических разборках иногда становится намного проще. Правосторонняя бронхопневмония во всей красе. Подарю потом Семашко. Фотография четырнадцать на семнадцать дюймов, с наивной надписью «На память». А пока лечить надо. Не нравится он мне, какая-то чуйка свербит, что кончиться это может не совсем хорошо. А Николай нужен не только мне. Надежды через несколько лет, когда наберет нужный вес, обрастет связями и переболеет болезнью левизны, пропихнуть помощника на свое место, а потом и выше, никуда не пропали. Пусть работает, ему это нравится. А помрет молодым и красивым, оставив после себя непонятные прожекты, так никто и не узнает, какой потенциал был у этого юноши. А тараканы в голове — так у кого их не бывало по молодости?

— Агнесс, любовь моя! — я позвал супругу, изложил ей проблему. — Найдите ему сиделку, а лучше медсестру. Обеспечить уход. Комнату пусть уберут и проветрят. Я… скоро буду. Экипаж забираю.

И поехал к военным, которые творят вместо меня лекарство, что разделит медицину на «до» и «после». Места знакомые, я тут много раз шороху наводил. Думаю, кое-кто уже начал надевать подгузники к моему приезду. Никого не бил даже, ни одного человека не посадил. Убеждаю по мере сил и возможностей. Я же не главный начальник, так — консультант. Пенициллин нам всем нужен, а эти не очень ответственные люди продолжают надеяться на помощь потусторонних сил. Мол, если не соблюдать установленные правила, то может и пронести. Пронесет, конечно, добежать не успеете. Ведь я, такой нехороший, не предупреждаю заранее, и нещадно штрафую. Систему поощрений я творчески развил, и теперь совершенно негуманно в передаче личных финансов участвует и руководитель провинившегося. По двойному тарифу.

Лаборатория занимается тем же, чем Антонов в одно лицо мучился. Рутинной и совершенно нетворческой деятельностью: немного изменить условия, произвести опыт. Та же петрушка с другими штаммами. Результат записать, повторить с несколько измененными условиями. Вколоть кроликам. И опять по кругу.

Нельзя сказать, что всё плохо — даже сумма штрафов неуклонно снижается, что меня радует несказанно. Оборудование нормальное завезли, до ума его почти довели, сотрудники уже не смотрят на всё это с немым вопросом в глазах «А что с этим делать?». Увы, пока стабильной культуры плесени как не было, так и нет. Вернее, не совпадают эффективность и долговечность. По отдельности есть, а вместе не срастается.

Заведующий лабораторией встретил меня как очень высокое начальство: изменил цвет лица на помидорный, и начал есть глазами, вытянувшись во фрунт. А ведь не по объявлению набрали, доктор медицины, специалист по плесеням, грамотный, исполнительный. Но раболепство это не вытравить просто так. Я уже даже бороться не пытаюсь. Взрослые люди, а все изображают персонажей рассказа Чехова про толстого и тонкого.

— Георгий Севастьянович, давайте быстренько доклад. Я тороплюсь.

Да, знаю, мне с нарочным еженедельно присылают. Но когда сюда приезжаю, всегда выслушиваю устную версию. Мало ли что могли пропустить, а на словах потом скажут. Да и поддерживать репутацию людоеда приходится.

Послушал, покивал с задумчивым видом. Резюме: мы на правильном пути, но когда финальная точка, сказать не можем. Как и ранее.

— Отмерьте-ка мне двадцать доз, — как можно безразличнее сказал я, предварительно задав пару-тройку вопросов по отчету.

— Э-э-э-э-э, — завис завлаб.

Согласно мной же утвержденному перечню правил и запретов, я пытаюсь грубейшим образом нарушить кучу приказов.

— Для клинических испытаний на добровольце, — добавил я.

— Но надо оформить подобаю…

— И вы мне предлагаете это сделать? — спросил я, вызвав еще большую интенсивность пунцового