Тени во времени - Кристофер Руоккио

я. «Вы мои. Я ваш Аэта, а кроме того, император людей. Я убил ваших богов — богов Элу. Когда я отправлюсь на Землю и заберу свой трон, я соберу к себе всех оставшихся в живых представителей вашего рода. Они склонятся передо мной или умрут».

Отомно молчал, все еще касаясь груди Рамантану. Даратама стоял рядом, почти такой же высокий, как я. Его рога еще не выросли, и он был одет в черную одежду Легиона, мешковатую и плохо сидящую, так что казался по крайней мере наполовину человеком. «Он еще жив», — сказал Отомно, когтистыми пальцами нежно почесывая белую грудь своего друга.

«Его разум угас», — пояснил я. Рамантану потерял слишком много крови в схватке с энергуменами в шлюзовом отсеке. Человек, разорвавший ему горло зубами, сделал свое дело. То, что осталось от «Мнемона», имело мало работающих медикаментов и вообще не имело средств для лечения одного из Бледных. Мы даже не могли поместить капитана в фугу, чтобы спасти ему жизнь, поскольку человеческие ясли на борту «Мнемона» были слишком малы, чтобы вместить высоченного ксенобита.

Но «Демиург» исцелил его раны, срастил его плоть и выхаживал его достаточно долго, чтобы костный мозг его нечеловеческих костей — похожих на стекло — мог заменить кровь, которую у него отняло насилие.

Но ущерб был нанесен.

Рамантану слишком долго не получал кислорода. Его разум был разрушен.

«Ты не можешь его восстановить?» — спросил меня Отомно, прищурив глаза.

«Veih», — ответил я. «Такой силы у меня нет».

«Но ты восстановил себя!»

Даратама прижался лицом к боку своего неживого отца. Он не двигался и не плакал — я не знал, могут ли сьельсины плакать и выражает ли плач что-то похожее на человеческую печаль. Я все равно положил руку на голову ребенка. «Утаннаш восстановил меня», — возразил я. «Я ничего не делаю сам».

«Тогда почему Утаннаш не восстанавливает Рамантану?»

«Еще не время», — только и сказал я.

По правде говоря, я не знал. Утаннаш молчал.

Он молчал тогда, в тишине медики, молчал там, у могилы сьельсинского воина, в саду, где лежало ложное тело Валки. Там, где умер Сирота, где был убит и сломан Кхарн Сагара...

...где я впервые умер и был воссоздан.

Тишина. Молчание.

Полная и абсолютная.

Это было подходящее место для могилы.

Теперь его нет. Оно разрушено. Мы бросили его на произвол огненному шторму, который я вызвал, вместе со всем оружием, созданным американскими деймонами, за исключением пушек «Темного Света». Это тоже было уместно. Было правильно, что оружие, уничтожившее сьельсинов, уничтожило само себя. Было правильно, что свет, который сжег их вид, забрал тело первого из них, кто отвернулся от тьмы, которую они так долго любили.

Эдуард и другие люди, несшие гроб, подошли к яме и медленно — очень медленно — опустили тело. Я уже собирался что-то сказать, когда Отомно вскрикнуло. Это был крик, похожий на крик Наблюдателей — высокий, резкий, пронзительный — звук, который заполнял все творение и стучал в самые врата ада и рая. Крик без слов. Селена задрожала и прижалась ко мне. Даратама присоединилось к своей матери, безмолвно рыдая в ночи, а над ними солнечный огонь моей звезды с каждым днем горел все ярче.

Погребальный костер для их цивилизации... и для моей.

Я так и не достиг зеленых холмов Земли, и никогда не достигну их.

Мне не суждено было этого сделать. Я знал это уже тогда. Знал, что умру в третий раз.

Я только молился, чтобы это был последний раз.

Итак, я склонил голову — как какой-нибудь несчастный актер на сцене склоняется перед своей ролью — и поплелся к Тенбе, мой час наконец настал...

…и прошел.

Вскоре после этого «Туманный Странник» улетел, а вместе с ним и Флот Круглого стола. Куда они улетели, я не могу сказать. Мне нравится думать, что они покинули галактику, следуя одному из бесчисленных планов своего покойного монарха. Мне нравится мысль о Лориане — наконец-то свободном — исследователе, посланце человечества к дальним солнцам. Я надеюсь, что он счастлив и свободен от уродства этого мира. От Империи. От пророчества.

От меня.

Он взлетел. Я смотрел, как он уходит, молчаливый и одинокий в темноте мостика «Демиурга», его корабли перемещались с невероятной скоростью, озаряя пространство синими вспышками, похожими на излучение Черенкова. Сообщение Пританиса все еще звучало в моей голове.

Шесть слов.

Фрагмент. Воспоминание в свете. Почти часть микроволнового фона. Эхо не сотворения, а его послесвечения, сигнал, посланный до появления жизни на Земле. Мое имя. Мое имя! Он назвал меня по имени. До того, как образовались звезды, он позвал меня. До того, как Земля поднялась из звездной пыли, он оставил там это сообщение.

Было ли это предопределено, в конце концов?

Должно быть, да.

Я знал, что мне нужно сделать, и что из этого выйдет.

Моя тень мерцала и танцевала на полу, на непристойной скульптуре, которая доминировала в задней части мостика.

Трон пилота был пуст. Сирота был мертв и исчез.

Скоро я сам умру. Моя работа была закончена.

Мои пальцы схватили свисающие провода, электроды, с помощью которых камбион общался с этим ужасным судном. Я ни разу не пытался надеть их, ни разу не пытался использовать «Демиург» сам. Я поднял один. Кабель был сплетен из стекловолокна, скрученного в жгуты. Я прижал его к виску.

Ничего не произошло.

«Достопочтенный Цезарь?»

Я поднял глаза и увидел молодого Альбе, стоящего в проеме арки позади трона. Он надел очки цвета слоновой кости, привел в порядок форму, причесал волосы.

«А2».

Он выпрямился, став А2, а не просто Эдуардом. Затем устремил взгляд куда-то за мою спину, через плечо. «Вы звали меня, лорд?»

«Да», — ответил я и положил датчик на подлокотник трона, на котором даже я не имел права сидеть. Плащ, который я носил, тяжело давил на плечи — черно-белый, не совсем такой, как плащ ауктора, который я потерял, похожий на реликвию какого-то исчезнувшего королевства, его воротник и края были испещрены рунами на непонятном мне языке - и жестом пригласил мужчину подойти ко мне. «Эдуард, — сказал я, смягчая свою прежнюю официальность, — у меня есть для тебя задание, которое я не могу доверить никому другому».

Молодой человек моргнул и сделал пару шагов вперед. «Милорд?»

Сколько я осмелюсь ему рассказать? Могу ли я рискнуть раскрыть всю правду?

«Ты знаешь, что все это может закончиться провалом», — сказал я наконец. «Даже