Федор Годунов 1-6 - Иван Алексин

Отчаянный рывок и Панкрат врывается на внешнюю галерею (гульбище), жмурится от брызнувшего в глаза света, подскакивает к каменным перилам.

Успел! Вот он неправедный владыка, закостеневший в ложных догматах и не желающий склониться перед истинным наместником Бога на земле, едет во главе втягивающего на Красную площадь войска. И теперь ему заслуженной кары не избежать.

Велков снял из-за спины штуцер, уже никуда не спеша, оглянулся, выбирая место поудобнее. Нарезной мушкет уже заряжен, колесцовый замок взведён. И с такого расстояния он не промахнётся. А потом нужно будет лишь быстро сбежать вниз и смешаться с толпой. В этаком столпотворении никто и выстрела не услышит, и откуда стреляли, не сразу поймёт. А потом ищи его в бушующем море людском.

Панкрат положим ствол на каменное ограждение галереи, присел, прижавшись к прикладу плечом, прищурил левый глаз, выцеливая возвышавшегося на коне над толпой мужчину.

— Умри, сын сатаны, — прошептали губы и палец привычно лёг на крючок.

Глава 20

27 октября 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Вот и мост, слава тебе, Господи!

— Что, Михайло, не терпится жену обнять да на сына взглянуть? — я, чудом расслышав сквозь рёв толпы слова князя, усмехнулся по-доброму. — Понимаю. Сам бы с радостью плюнул на все эти торжества, что отец Иаков с Куракиными приготовили. Домой хочу. Просто посидеть в тишине, Марию расцеловать, в баньке спокойно попариться. Эх! Развернуть бы коня да напрямую через Тайницкую башню в Кремль ускакать, — мечтательно закатил я глаза. — Нельзя. Этакого баловства нам патриарх нипочём не простит. Дюже осерчает. Да и люд московский не поймёт. Сам видишь, как радуются, — кивнул я на напирающую со всех сторон толпу.

— Это ещё что, государь, — задорно оскалил зубы Никифор, теребя в руке повод. Другая рука главного рынды привычно поглаживала рукоять пистоля. — Вот на Красной площади народишку собралось, не повернуться. Сказывают, туда с самого утра со всех сторон людишки стекаются.

— И кто это у нас сказывает? — копыта моего коня застучали по деревянному настилу. — Уж не Матвей ли случаем? А о том, что нас за Калужскими воротами этакое столпотворение ожидает, он тебе ничего не говорил?

— Чего замялся, Никифор? — прищурил глаза Скопин-Шуйский. — Отвечай, коль государь спрашивает.

Но мне и так всё стало понятно. И зачем спрашивается я ещё из Коломны отправил гонца к патриарху, с наказом не устраивать торжественную встречу на въезде в город и ограничиться Красной площадью? Всё равно эти двое всё по своему решили. И как итог, вместо того, чтобы по-быстрому проскочить Замоскворечье, существенно сократив временные рамки намеченного мероприятия, я от Калужских ворот до Кремля почти два часа тащусь, рискуя оглохнуть от криков ревущей в восторге толпы. Теперь понятно, отчего Лызлов в Новодевичьем вперёд ускакать отпросился. По хребтине за то, что о наметившейся «пробке» не сообщил, побоялся получить.

— Матвей сказал, что народишко по всей Москве победу над погаными праздновать будет, — под перекрестьем наших с Михаилом глаз нехотя сознался глава царской охраны. — Через какие ворота в город не въезжай, всё равно набегут. А здесь у окольничего служивых людишек немало. Он даже у владыки для этого патриарший полк выпросил. Случись баловство какое или буянить кто удумает, сразу на охальников навалятся.

Ну, теперь хотя бы понятно, почему Никифор на сговор с Лызловым пошёл. Так-то он с главой тайного приказа не сильно ладит. Дополнительными мерами безопасности начальника моей охраны Матвей купил. Вот только моим мнением никто из этой парочки поинтересоваться не удосужился!

— Ладно, — махнул я рукой. Мы уже въезжали на Красную площадь. — Недосуг мне сейчас. На кол вас с Матвеем и завтра посадить можно.

Скопин-Шуйский рассмеялся, не сводя насмешливого взгляда с вытянувшейся физиономии главного рынды. Я тоже улыбнулся, чувствуя, как поднимается настроение.

Как-никак с полной победой с чужбины вернулся. Живой, практически не покоцаный, даже рёбра после того злополучного падения с коня не болят. Считай, полгода дома не был. Машку обниму, Ксению с Настей, на племянника погляжу. Перед самым отъездом я успел на подворье Скопиных-Шуйских заглянуть, но через ворох укутавшего младенца тряпья, только закрытые глазёнки разглядеть смог.

Да и новостей хороших хватало. Я ещё и до Москвы доехать не успел, как меня ими радовать начали: тульские мастера утверждали, что создали порошок, похожий по описаниям царя-батюшки на цемент, из-под Ярославля пришла первая партия стекла, Кеплер был в полном восторге от созданной им новой подзорной трубы. Но главной новостью было, конечно, найденные на Алтае залежи серебряной руды. Лызлов ещё когда ко мне гонца под Азов прислал, сообщая об подавленном стрелецком бунте, на это намекнул, упомянув, что один из мятежных полков дальше за Камень (Урал) рудознатцев сопровождать отправлен. О большем, ссылаясь на чрезвычайную важность новости и опаску, что гонца по пути могут перенять, этот хитрован не доложил, заставив меня терзаться в сомнениях. Да что там говорить, если об открытии рудника даже оставленный большим воеводой на Москве князь Иван Куракин не знал! Люди Лызлова гонца Болотникова сразу после въезда в город к главе тайного приказа завернули и он этими сведениями только с Кузьмой Мининым поделился. Да и то только потому, что без главного начального человека над государевыми розмыслами нормальный обоз не собрать.

Мда. Что-то много в последнее время Лызлов на себя брать начал. Не по чину. Нужно будет к главе тайного приказа присмотреться. Хотя, конечно, будет забавно на вытянувшиеся физиономии Куракиных посмотреть, когда князья поймут, что бывший холоп от них столь важное известие утаил и самолично посылкой обоза под охраной стрелецкого полка на Алтай распорядился.

Хотя, это их проблемы. Чем больше бояре между собой грызутся, тем меньше у них возможностей по-крупному пакостить. А мне теперь реорганизацией Государева Монетного двора нужно озаботиться. И в первую очередь, прессом для чеканки нормальных монет. Нужно Авдею Черепанову, моему послу в Дании, срочно написать; пусть к моему союзнику Кристиану IV насчёт толкового мастера обратится. В самом Копенгагене монетный пресс совсем недавно, в 1604 году установили, знают где толковых умельцев сыскать.

Что меня заставило поднять голову, я и сам не знаю. При въезде на Красную площадь ничего не изменилось. Разве что ряды радостно ревущей толпы стали ещё плотнее да здравницы царю-батюшке громче. И всё же, что-то почувствовав, я взглянул поверх толпы в сторону Покровского собора, прикипел глазами к положенному на каменные перила гульбища стволу штуцера.

Замеченный мной стрелок, уже замер, прильнув к направленного в мою сторону штуцеру, стрела на часах отмеренной