Напряжение 1-7 - Владимир Алексеевич Ильин

— И где ты его выкинула?

— Возле ка… Где надо, там и выкинула.

— Ты когда-нибудь меня убьешь, — покачал я головой.

— Ну уж извини, что не убила раньше!.. — язвительно прошипела она.

— В общем, как знал… — махнул я рукой. — Нельзя вам, женщинам, верить. Даже в деле собственного убийства! А я так старался! Даже Борис Игнатьевич поверил!

Ника обиженно насупилась.

— Ладно, будем действовать по первоначальному варианту, — вздохнул я.

Девушка настороженно покосилась.

На лице же моем проступала улыбка — будем верить, достаточно безумная и безбашенная, как и весь план длиною в три года.

Хотелось, конечно, как проще, но…

— Максим? — осторожно уточнила Ника. — Максим, у тебя опять глаза светятся…

— Ощущение твердой поверхности под ногами дарит чувство ложной безопасности, — произнес я ей доверительно, поднимаясь с места.

А небо за иллюминаторами начало покрываться черным покровом туч — вестником близкой грозы.

— Никто не знает, как высоко и больно придется падать — даже двухсотлетние князья.

Глава 24

В конце пути всегда есть место самым главным словам и искренним эмоциям. Еще немного — и все равно не останется свидетелей, слухов, пересудов и чужого мнения. Время скомкается до размера технического термина «крушение самолета», и никто не станет разворачивать полотно событий, чтобы разобраться в чужих страхах и страстях.

— Максим, я не хочу умирать, — просительно посмотрела Ника снизу вверх.

Разве можно винить за это честное и простое желание?

— Не беспокойся, — ободрил я ее улыбкой, — все будет хорошо.

— Мы не разобьемся? — был полон надежды этот взгляд.

— Обязательно разобьемся, — встал я в проходе, краем глаза наблюдая, как медленно поднимается со своего места старый князь Шуйский. — Но у тебя еще есть шанс послужить императору.

— Но я не хочу!

— Тогда вот тебе пуговица, — оторвал я от рубашки вторую по счету сверху и протянул ей, — проглоти.

Ника посмотрела на пластиковый кругляш в моей руке с опасливым благоговением, но все же сжала его в пальцах, и затем, прикрыв глаза, переместила в рот.

— Считается, что она приносит удачу, — пояснил я ей.

Взгляд девушки изменился на недоуменно-растерянный.

— А она не волшебная?

— А я разве сказал, что она волшебная? — недоуменно взглянул на нее.

Иногда Ника такая наивная…

— Ты охренел?!

Вот, уже и бояться раздумала.

— Отнюдь! — И сделал шажок в сторону замершего за семь рядов от нас князя.

Тот задумчиво склонил голову, сложив руки за спиной, словно к чему-то прислушиваясь.

— Стой на месте, покойник!.. — зашипела позади Ника.

— Прости, но меня ждет очень злой медведь.

— Ой, — опомнившись, пискнула она и вжалась в кресло.

— С твоей стороны будет очень любезно обеспечить целостность самолета, пока мы с ним разговариваем, — уделил я ей еще одно мгновение.

— Н-но, я не смогу…

— Тогда просто никуда не уходи, — хлопнул я ладонью по подголовнику рядом с собой и спокойно двинулся к неизбежному.

Неизбежное не торопилось навстречу. Неизбежное вообще чувствовало себя абсолютно спокойно, как полагается почти бессмертному существу в его второй ипостаси. Даже артефакт, стоимостью которого умудрились поднять капитализацию подмосковной свалки до уровня золотоносного прииска, не смог бы причинить ему фатальный ущерб. Но дело не в том, чтобы убить.

— Я узнаю эту Силу… — с толикой брезгливого удивления поведал старый князь, вслушиваясь в раскаты близкой грозы.

— Тогда подчинись, — доброжелательно подсказал я решение, сокращая расстояние между нами.

Шуйский фыркнул, неторопливо убрал руки из-за спины и повел плечами. Сила Крови легко отозвалась на его призыв, стегнув по свидетелям своего появления ощущением древнего ужаса, всплывшего в ложной памяти, и кислым привкусом железа во рту, словно от крови. Под громкий шелест осенней листвы, которой неоткуда тут было взяться, реальность вокруг князя исказилась, расчертившись десятком ложных теней, пытающихся соткаться в силуэт огромного зверя. Настолько огромного, что он никак не мог проявиться целиком в узком замкнутом пространстве самолета.

— Не влезает, да? — посочувствовал я в то мгновение, пока недоумение на лице Шуйского сменялось злостью.

А в следующую секунду обшивку самолета разорвала первая молния, перетянув ослепительно-ярким хлыстом через его тело. И еще одна, снова, ослепляющим и оглушающим разрядом, догоняя и стегая убегающий и дрожащий от страха самолет. Молнии били рваными рывками, раздирая обшивку и позволяя азартно завывать потоку ветра, ворвавшемуся в салон вслед за ними. Из отсеков над пассажирскими сиденьями выпали кислородные маски, принявшись раскачиваться, словно обреченные сектанты посреди безумного ритуала, сотканного из грохота и света.

Близкие вспышки впечатывались в радужку глаз черными полосами, которыми будто бы была перевита фигура князя в истерзанной, пережженной одежде. Но сам Шуйский все еще стоял на ногах, вперившись в меня безумно-ненавидящим взглядом. На краях его пальцев пытались сформироваться ядовито-зеленые капли, но очередной удар атмосферного электричества ломал технику, пережигая потоки чужой Силы.

— Подчинись! — перекричал я близкий раскат.

«Никогда…» — прочитал я по губам ответ.

— Я держу! — отчего-то донесся через рокот схватки панический Никин голос.

Я недоуменно оглянулся, чтобы через пару-тройку секунд, пока мельтешение вспышек в глазах исчезло, с удивлением цокнуть языком. Нет, деструктивные способности этой барышни были известны и ранее… но увиденное на какое-то мгновение повергло меня в изумление.

Через три ряда кресел позади прежней обстановки салона просто не существовало — был виден только настил пола и ребра жесткости на стенах и потолке, составлявшие хребет самолета. Да и те словно погрызенные, закрытые подвижной взвесью песка и пыли, наполнявшей хвостовую часть целиком, в самом плотном месте которой скорее угадывался, чем был виден силуэт девушки.

А все, что пока уцелело далеко позади нее и рядом со мной, прямо на глазах обращалось в прах — словно не настоящее, сделанное из песка и ныне рассыпающееся под порывом ветра. В пыль и песок обращались кресла, электроника подголовников, пластик стен и потолка, вытягиваясь подвижными лентами в сторону Ники, закручиваясь коконом вокруг нее, — и уже оттуда растекались приливными волнами в сторону прорех и пустот, выжженных молнией, собирая обреченный борт в единое целое и позволяя ему нестись сквозь небо дальше.

Все вокруг служило песку пищей, и не было ничего способного ему воспротивиться.

И тут же через изумление прорвалась иная яркая эмоция. Что она творит! Там же!..

— Мед! — взволнованно прокричал я, выразив вслух главное свое опасение.

— Цел! — отозвались из эпицентра песочной бури.

— Тогда нормально, — успокоился я и вернулся к прежнему противостоянию.

Патовому противостоянию — что с досадой пришлось отметить. Потому что князь все еще стоял под кнутами молний и в глазах его по-прежнему было больше ярости, чем боли и обреченности.

Опаленный,