Инженер Петра Великого 14 - Виктор Гросов

Федька обернулся, сверкнув белками глаз на чумазом лице. Ухмылка — от уха до уха.

— Запас, Петр Алексеич! — проорал он. — Мы с Нартовым смастерили! Пар не сразу в цилиндры бьет, а здесь копится, как в мешке! Если надо рвануть — я заслонку открываю, и он туда всем скопом! Давление не падает, когда силу даешь!

Я присвистнул. Ресивер. Самый настоящий паровой аккумулятор. Додумались, черти, сглаживать пульсации давления и создавать резерв мощности для маневров.

— А смазка? — палец уперся в странную бронзовую колбу с поршнем, прикрученную прямо к цилиндру. — Почему гарью не несет?

— Так это… Нагнетатель! — гордость в голосе Федьки можно было можно было намазывать на хлеб. — От колеса привод взяли! Чем быстрее едем, тем больше масла давит! Прямо в нутро, под давлением!

Челюсть сама собой поползла вниз. Автоматическая лубрикация. Ресивер. Эти парни, мои ученики, еще пару лет назад боявшиеся подойти к станку, модернизировали машину лучше, чем я мог мечтать. Закончился ремонт — началась инженерия.

Тракт летел под колеса, углы срезались по прямой. Карета Щеглова, по расчетам маячившая где-то далеко впереди, оказалась ближе. Лошади, какой бы резвой ни была порода, на такой дороге сдают. Грязь налипает на ободья, сани вязнут, а «Бурлак» прет, перемалывая распутицу своей массой.

Впереди нарисовался крутой поворот. Дорога огибала холм, уходя вправо, а слева разверз пасть глубокий овраг. И там, за поворотом, мелькнул лакированный бок.

— Вижу его! — загрохотал кулаком по броне Орлов.

Нагоняем. Однако поворот — самоубийственный. На такой скорости многотонная махина с высоким центром тяжести имела все шансы кувыркнуться. Инерция тащила нас прямо к обрыву, а руль в этой грязи — штука номинальная.

— Сбрасывай! — заорал я. — Перевернемся!

— Не боись, Учитель! — донеслось снизу. — Держись крепче!

Вместо торможения Федька сотворил немыслимое — рванул правый рычаг на себя, намертво блокируя колеса борта. Левая сторона продолжала грести с прежней яростью.

«Танковый» разворот на колесном ходу, да еще в начале восемнадцатого века!

«Бурлак» взвыл, срываясь в занос. Корму швырнуло влево, но заблокированные правые колеса вгрызлись в грунт, сработав как якорь. Машина пошла юзом, вписываясь в поворот по невероятной, противоестественной дуге. Грязь и снег веером накрыли придорожные кусты.

Нас швырнуло о борт так, что лязгнули зубы. Орлов наверху взревел, стискивая скобы мертвой хваткой.

Мы вышли из виража, не потеряв ни скорости, ни оборотов. Прямо перед носом, метрах в двадцати, маячила задняя стенка кареты Щеглова.

Кучер, услышав сзади скрежет преисподней, обернулся. Увидев летящую на него в облаке пара гору клепаного железа, мужик побелел. Руки дернулись, лошади захрипели, сбиваясь с шага.

— Обходи! — скомандовал я, смахивая пот со лба.

Федька отпустил тормоз, врубив полный пар из ресивера. «Бурлак» прыгнул вперед, как ужаленный. Поравнявшись с каретой, я разглядел в окне перекошенное лицо Щеглова. Прижавшись к стеклу, он хватал ртом воздух, напоминая рыбу в аквариуме.

Орлов не выдержал. Свесившись с брони, полковник проревел:

— Дорогу железу, навоз! Ха-ха-ха! Посторонись, барин едет! А то ща колеса откушу! Ха-ха!

И добавил пару этажей такой загибистой конструкции, от которой у благородных девиц случился бы обморок, а портовые грузчики сняли бы шляпы в знак уважения.

Щеглов отшатнулся вглубь салона, закрываясь руками.

Мы рванули вперед, щедро обдав экипаж шлейфом грязной жижи и клубами черного дыма. Лошади шарахнулись, карету повело, она съехала в сугроб и встала, опасно накренившись.

«Бурлак» уходил в отрыв, оставляя Щеглова у обочины.

Сползая вниз, в кабину, я почувствовал предательскую дрожь в коленях. Федька сиял, как начищенный полтинник.

— Ну ты даешь, ученик… — выдохнул я. — Где научился?

— Жить захочешь — не так раскорячишься, Петр Алексеич, — подмигнул он. — Мы под Лионом и не такое творили.

Оставалось только покачать головой. Они начали чувствовать машину как живой организм, как продолжение собственных нервов.

Федька прикрыл дроссель, и «Бурлак», сбавив ход, сменил яростное шипение на мерное, утробное пыхтение. Пригороды остались позади, под колеса лег ровный, укатанный тракт, ведущий прямиком к петербургским заставам.

Привалившись спиной к теплому, обшитому войлоком борту котла, я пытался расслабить ноющее от тряски тело. В ушах все еще стоял свист пара, зато мысли текли спокойно и ясно, словно вода в ручье подо льдом.

Сцена во дворе Игнатовского возвращалась снова и снова, требуя анализа. Существовал ли иной вариант? Выбор, по сути, отсутствовал. Терпеть, наблюдая, как надутый индюк Щеглов пускает под откос мое детище, было невозможно. Воровство, порча стали, унижение поверивших мне людей — завод просто лопнул бы по швам. Еще месяц такого «управления» гарантировал бы на выходе труху вместо брони. А с началом войны — неизбежной, зная амбиции Алексея, — эта труха стоила бы жизни тысячам солдат. Моим солдатам.

Писать слезные письма Меншикову? «Александр Данилыч, уймите 'кровинушку»? Унизительно и, главное, неэффективно. Пока Светлейший, скрипя сердцем, примет решение (родная кровь все-таки), много чего могло произойти.

Идти на поклон к Алексею тоже не имело смысла. Наместник занят большой политикой, ему не до мелких дрязг в каком-то имении. К тому же назначение Щеглова — его рук дело. Заявить «Твой человек — вор» равносильно обвинению царевича в ошибке. Монархи такого не прощают. Тем более тем, кого сами же официально похоронили.

Раскрытие инкогнито — риск. Нарушен режим секретности, враг увидел лицо. Однако лишь шоковая терапия могла сработать мгновенно. Щеглов сломался не от вида пистолета. Его психику раздавил вид мертвеца, явившегося за долгами. Мистический ужас, страх перед возмездием с того света сработал надежно.

Можно было бы забрать в плен и бросить его в клетку. Но опять пришлось бы разбираться с Меншиковым. Не думаю, что он на моей стороне оказался бы.

Слуги просят защиты у барина. Хозяева вышвыривают воров из своего дома самостоятельно. Я защитил свой проект. Точка.

— Приехали, командир, — голос Федьки раздался сквозь мысли. — Рогатки видать.

Сквозь смотровую щель в серой мгле проступили полосатые столбы заставы и будки караульных. Ворота столицы.

— Тормози, — скомандовал я. — Дальше пешком. Нечего пугать народ, машина приметная, доложат мгновенно.

Свернув с тракта, мы загнали «Бурлака» в пролесок, к старым конюшням — обычному месту отстоя лесных обозов. Федька перекрыл клапаны. Остывающий металл мелодично потрескивал на морозе.

— Стереги, — бросил я поручику. — Ни одна живая душа не должна подойти. Для любопытных — секретный груз Наместника.