Выживание - Mark Reverse

И пружина сорвалась.

Лом вылетел, описав в воздухе почти невозможную для такого груза прямую линию. Он не летел — его выстрелили из живой катапульты. Раздался негромкий, хрустальный звон — лом пробил мерцавшую вокруг фигуры полупрозрачную сферу. Затем глухой, влажный звук удара. Существо отбросило.

Я уже мчался к нему, выдирая из ножен трофейный клинок. В мире не осталось ничего, кроме этой цели. Но сбоку, из груды тел, дернулась тень. Синекожий, высвободившийся из ослабевшей чёрной сети, вскочил с коротким, отчаянным кличем и с размаху всадил мне в бок заточку похожую на шило.

Боль была острой, яркой, но отдалённой. Как укол в замороженную ткань. Ярость, холодная и чистая, накрыла с головой. Я даже не посмотрел на него. Одно широкое, горизонтальное движение клинком — его голова, с лицом, искажённым не то ненавистью, не то изумлением, покатилась по палубе. Тело рухнуло, обдав мои ноги тёплой, липкой волной.

Я повернулся к своей главной цели. «Мумия» уже поднималась, из её бока торчал мой лом. Её руки снова складывались в тот смертоносный жест. Мне было всё равно. Три шага. Клинок, описав короткую дугу, вошёл под углом в то место, где должна была быть шея. Сопротивление было странным, словно резал плотный, сухой картон. Тварь обмякла.

Только тогда я остановился. Только тогда ощутил колющую, жгучую боль в боку, увидел тёмное растущее пятно. Действовать надо было быстро. Я сбросил рюкзак, движения были резкими, но точными. Внутри, в боковом кармане, лежала алая склянка.

Я зубами сорвал массивную пробку. Запах ударил в нос — медный, древний, с душком статики и остывшей лавы. Я сделал глоток. Вкус был отвратительным — будто я пил жидкую ржавчину и пепел. Но, уже через секунду, по пищеводу разлилось всепоглощающее, исцеляющее тепло, которое мгновенно добралось до раны. Я стиснул зубы, ухватился за торчащую из плоти заточку и рванул на себя. Боль вспыхнула ослепительной звездой и так же быстро угасла, сменившись пронизывающим, нестерпимым зудом.

В голове вспыхнуло — Григорий.

Я подошёл к его телу, двигаясь уже не так уверенно. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и странную ясность. Колени предательски подогнулись когда я опустился рядом. Его лицо было спокойным, почти удивлённым. Я приложил пальцы к его шее. Кожа уже остывала. Пульса не было. Совсем.

Одной рукой приподнял голову, второй влил содержимое склянки ему в рот. Голову запрокинул, жидкость ушла куда надо.

Я задрал его свитер. На груди зияло чёрное, обугленное пятно с трещинами, из которых сочилась прозрачная жидкость. Достав из кармана алый кристалл, я положил его прямо на ожог. Камень начал плавиться от тепла тела, растекаясь алыми прожилками по обугленной коже. Но впитываться не спешил. Он скользил по поверхности, как ртуть, не находя живой ткани.

«Не работает», — констатировал я вслух, и мой голос прозвучал в звенящей тишине палубы абсолютно бесстрастно. Но надо было попробовать. Инстинкт, долг, отголосок чего-то человеческого — не знаю. Я начал делать массаж сердца, в такт всплывшему в голове идиотскому ритму «Stayin' Alive». Один цикл. Вдох рот в рот — губы холодные, безжизненные. Второй цикл. Третий. Руки давили на грудину, которая уже не пружинила, а хрустела глухо и бесперспективно. Субстанция так и лежала бесцельной лужицей на коже.

Он не дышал. Не оживал. Глаза оставались открытыми, смотрящими в белесое небо этого проклятого мира.

Я остановился. Поднялся на ноги, отряхнул колени. Внутри была не скорбь. Там была пустота. Громадная, всепоглощающая, как та тьма за окном поезда. И в этой пустоте плавало одно холодное, отчётливое знание: «Субстанция не воскрешает мёртвых. Она лишь латает живых».

Сергей и дед стояли рядом, прикрывая меня. Бой был окончен. Остатки синекожих вырублены и связаны.

«Ну как?» — голос Сергея был напряжённым, но в нём еще теплилась надежда.

«Никак, — ответил я, не глядя на них. — Он мёртв. Эликсир не сработал. Оживлять он не умеет».

Пауза, натянутая, как струна.

И эта струна лопнула.

«Это ты виноват!» — крик Сергея сорвался с надрывом, в котором смешались ярость, отчаяние и животный страх. Его лицо исказилось. «Я говорил — не надо! Не лезь! Это из-за твоего плана! Из-за твоей… твоей ебанутой уверенности!»

Злость, которую заглушала пустота, вспыхнула вновь. Чистая, белая, оправданная. «Да с хера ли? — моя очередь было повышать голос. — Мы голосовали! Все согласились!»

Его кулак прилетел мне в челюсть. Удар был тяжёлым, от бывшего кадета, но каким-то запоздалым, лишённым настоящей силы. Голова дёрнулась назад. И внутри что-то щёлкнуло. Злость заклокотала, тепло налилось в руку. Это был рефлекс.

Мой ответный удар был короче, жестче. В нём не было замаха, только стремительный, взрывной выброс силы из всего тела. Кулак врезался Сергею в скулу с таким звуком, будто ломался сухарь. Его отбросило, он кувыркнулся по грязной палубе, закашлялся, выплёвывая кровь.

«Пошёл ты, Марк!» — прохрипел он, с трудом поднимаясь. В его глазах не было страха. Была ненависть. Чистая, простая ненависть к тому, кто сильнее, кто неправильный, кто виноват. Он повернулся и, шатаясь, пошёл прочь, в сторону капитанской рубки.

Я сделал шаг за ним.

Железная хватка на моём плече остановила меня. Дед Максим. Он не смотрел мне в глаза. Он смотрел куда-то в сторону, где лежал Григорий, а его пальцы впивались в мою плоть так, что кости затрещали.

«Оставь, Марк, — его голос был тихим, усталым, лишённым всего, кроме бесконечной усталости. — Оставь его. Перебесится — вернётся. Он не привык терять людей. Зелён еще». Пауза. Он наконец повернул ко мне лицо. И в его старых, выцветших глазах я не увидел ни осуждения, ни страха. Я увидел понимание. И молчаливое принятие этой цены. «А ты… ты уже привык, да?»

Он отпустил моё плечо и медленно пошёл к телу Григория, чтобы совершить последнее, что мы могли сделать для своего. Оставить его одного на этой палубе было нельзя.

Я остался стоять один посреди победы, которая пахла кровью, гарью и смертью. Пустота внутри начала заполняться. Но не скорбью. Холодным, безразличным расчётом. Один человек. Одна склянка. Один кристалл. Потеря стратегически незначительна, но ослабила группу. Конфликт с Сергеем — управляемый риск. Новые артефакты, корабль, знания — приобретения перевешивают потерю.

Я повернулся спиной к тому месту, где умер Григорий, и к деду, склонившемуся над ним. Мой взгляд упал на тело, обмотанное в тряпки, на странные инструменты, на тёмный блеск корпуса корабля. На пленный экипаж. Здесь было что изучать. Что брать.