Выживание - Mark Reverse

огромная, почти круглая впадина, заполненная до краёв водой. Озеро. Неестественно тёмное, бездонное на вид. Глубину выдавало лишь слабое, изумрудное свечение, поднимавшееся из самых толщ — призрачный саван для всей экосистемы пещерных крыс, светящегося мха и, возможно, тех самых слепых тварей из бункера. «Глаз» выжег не просто породу. Он проплавил скалу насквозь, вскрыв подземные полости.

— А ты молодец, малой, — пробасил дед Максим, швыряя в чёрную гладь камушек. Тот исчез беззвучно, даже всплеска толком не было. — Вернись мы туда… нашли бы свою могилу заранее. Мокрую.

Старик присел на корточки и попробовал воду на вкус. «Солёная падла, в питьё не пригодна» — констатировал он.

— Даааа… — протянул Сергей, и в его голосе уже не было восторга, а лишь ледяная, гипнотизированная констатация. — Это было… нереально. А ещё этот корабль. Раз к своим не пройти — то нужно найти, куда он упал. Новый обломок. Новые ресурсы. Может, люди. Может, оружие.

— Как? — тут же отрезвил его Григорий. — Вплавь пойдём? Или у нас вдруг вертолёт в кармане?

— По дорожке, — сказал я, указывая рукой не в пропасть, а вдоль кромки плато, в сторону, перпендикулярную стене. Туда, где край чёрной платформы граничил не с обрывом, а с каменной стеной, которая ограничивала наш «островок». — Смотрите.

На той стороне нового озера, у подножия красной скальной стены, валялись обломки: щепки тёмного дерева, клочья парусины, обрывок каната. Они лежали не кучкой, а вытянутым следом, ведущим куда-то вглубь плато, за изгиб скалы. Точь-в-точь как когда-то обломки нашего поезда указывали путь к уцелевшим вагонам.

— Всё как у нас, — тихо добавил я. — Только их «поезд» — парусник.

К нашей удаче, отвесная стена из пустынного камня, что ещё час назад отгораживала плато от неизвестности, была сильно повреждена. Мощный луч, скользнув в последний момент, задел её край, и там, где раньше была непреодолимая стена, теперь зиял хаос обрушившихся плит и гигантских валунов, образовавший гигантскую, опасную, но всё же осыпь. Взобраться по ней было делом рисковым, но возможным.

— Ну что, господа географы? — хрипло спросил дед, плюнув в озеро. — пойдем по стене или вперед на разведку?

Он первым ступил на наклонную глыбу, начав медленный, уверенный подъём. Мы переглянулись. Выбора, по сути, не было. Спиной к стене, лицом к новому, невидимому пока плато и следу с неба. Мы шли не вдоль пропасти. Мы шли вглубь неизвестности, перпендикулярно единственному ориентиру в этом мире — чёрному, нерушимому Заслону.

Глава 13. Расчёт стервятника, или Прогулка по пустоши

Подъём дался нам тяжело — не столько из-за высоты, сколько из-за предательского грунта. Песок под ногами был не стабильной породой, а сыпучей массой, с каждым шагом сползавшей вниз, увлекая за собой камни размером с кулак. Когда под Григорием внезапно поползла целая плита, он, потеряв равновесие, кубарем покатился прямо к кромке обрыва. Его массивное тело, казалось, было обречено сорваться в водную бездну нового озера. Лишь чудом он зацепился сапогом за торчащий камень и замер, задыхаясь, в метре от пропасти.

Нам пришлось исхитриться, создав живую цепь и используя мой лом как якорь, чтобы вытянуть его на узкую, но относительно безопасную тропу. Его лицо было землистым, а руки дрожали — не от страха, а от чудовищного напряжения.

Лежа на спине и глотая песчаную пыль, Григорий не сразу смог подняться. Мы стояли над ним, образуя живую стену от пропасти, пока он, красный от натуги, отползал на четвереньках. Его сапог оставил на самом краю глубокую, зияющую борозду. Еще сантиметр — и его бы не было. «Спасибо», — выдавил он хрипло, не глядя в глаза.

Следующие полчаса подъема мы двигались, прижимаясь к скале, как альпинисты без страховки. Каждый искал свою точку опоры в этом предательском склоне. У деда Максима на лбу выступили крупные капли пота, которые он небрежно смахивал рукавом. Он молчал, и это было страшнее любой ругани.

Когда же вершина каменной гряды наконец покорилась, нашему взору открылась удручающе знакомая картина: алая, ржавая пустошь простиралась до самого горизонта. Осознание пришло горькое: мы взбирались не на гору, а на саму равнину. Ландшафт сместился. За ночь либо опустилась та половина мира, откуда мы пришли, либо поднялась та, на которую мы сейчас вступили. Вероятнее второе, хотя у подножия стены я бы ожидал увидеть гигантскую осыпь свежей породы. Возможно, ее просто не видно с такой высоты, а может, ветер сдул или даже сам заслон испарил излишки. Сама мысль о таких масштабах силы вызывала головокружение.

Я пытался анализировать всё подряд, лишь бы отогнать навязчивые мысли о запланированных экспериментах с алой дурью, которая уже занимала слишком много места в моем сознании. «Не сейчас, Соколов, — твердил я себе. — Соберись». Мои спутники стали лучшим объектом для отвлечения. Вот у Сергея изменилась походка — семенит, бережет левую ногу. Натер ступню или, что хуже, паховую область. Дед шагает, как танк, но дыхание у него свистит — возраст даёт о себе знать. Григорий просто плетётся, его жировой запас, похоже, плохо конвертируется в выносливость в таких условиях.

И тут среди хаоса обломков блеснул нехарактерный блик. Не дерево, не камень. Я подбежал. Мы уже осмотрели пару крупных фрагментов и с трудом отговорили деда тащить на своём горбу обломок мачты «на дрова». Но это было иное.

Это не была микросхема. Функционал, возможно, и был схож, но передо мной лежала скрижаль. Гладкая, отполированная до зеркального блеска пластина тёплого серого сплава, размером с планшет. На её поверхности не было травления или пайки — узоры из другого металла, отливающего призрачным бронзовым светом, были будто вплавлены в толщу материала самой структурой. И узоры эти… это не печатная плата. Дорожки сходились не к чипам, а к скоплениям рун. Целым кластерам микроскопических, идеально выверенных угловатых символов.

Я повертел пластину в руках. Она была не просто легкой. Она была слегка горячей, как живая. И при определенном угле под странным, рассеянным светом этого мира, линии металла начинали медленно пульсировать тусклым бронзовым свечением, будто по ним все еще текли остатки какого-то тока. Я попытался представить принцип работы. Если каждая руна — не буква, а логический вентиль («и», «или», «не»), а их кластеры — целые процессорные ядра… То эта штука могла считать что угодно. Могла управлять силовыми полями, экранами, системами жизнеобеспечения целого города. Или прицелом оружия, способного испарять горы. Это была не электроника. Это была руническая логическая схема. Техномагия. Ну или маготехника. На обороте тоже, но