Выживание - Mark Reverse

— Мужики, у нас апдейт! — крикнул я, и голос мой прозвучал чужим от волнения.

— Кто у нас? — пробасил дед, уже разворачиваясь в мою сторону.

— Апд… да неважно! — махнул я рукой, с трудом отрывая взгляд от находки. Прихватив скрижаль (она была на удивление лёгкой, будто полой внутри, чего быть недолжно), я пошёл к остальным.

— Короче, ждать там напуганных матросов не стоит, — выдал я, демонстрируя пластину. — Это технология. Но не наша. Значит, и угроза может быть любой. От продвинутых солдат до… чего-то, для чего у нас даже названия нет.

— Принято, — кивнул Сергей, его глаза сузились. — А железку на хрена тащить?

— Для изучения. Естественно.

— Тащить будешь сам, — отрезал он, и в его тоне прозвучала не просто констатация, а лёгкое, но чёткое напоминание о субординации. Да, он всё ещё точил на меня зуб за тот случай в расщелине. Что ж, пусть. Захочет потягаться — мой лом будет ему ответом, так стоп, он стал… легче?

Это была не иллюзия. Лом — добротный стальной лом, килограммов на пять — действительно будто потерял в весе. Или мои мышцы, напитанные странной теплой силой, стали воспринимать его иначе. Я сделал несколько пробных взмахов, сначала осторожно, потом чуть резче. Летит быстрее, останавливается точнее. Не сверхсила, нет. Скорее… идеальная синхронизация. Мышцы и мозг работали без привычного микро-лага, без лишнего напряжения. Как будто кто-то откалибровал мое тело, убрав естественный «шум» усталости и некоординации. Это было чертовски приятно. И чертовски пугающе. Что еще эта штука «откалибровала» во мне помимо мышц?

Сергей заметил мои пробные взмахи. Его взгляд стал холодным и расчетливым. Не ревность, а переоценка актива. В его мире я из «проблемного инженера» мог стремительно превратиться в «полезный, но неконтролируемый инструмент». Он отвернулся, делая вид, что осматривает склон, но я поймал, как его пальцы по привычке постукивают по прикладу лука.

Пластина, помещенная в рюкзак, заняла не так и много места. Но она кричала о необходимости систематизации. Мне нужна сумка побольше. И подсумки. Для камушков. На всякий случай. Мысль проскочила сама собой, сладкая и тревожная.

Дальнейший путь принёс новый, мрачный ориентир — труп. Мужской, судя по остаткам мощной мускулатуры. Головы, груди и рук не было — лишь привычный хирургически ровный срез. Кровь, тёмная и густая, пропитала простую холщовую рубаху. Трогать её не стали. Но карманы проверили — пусто. Ремень с широкой пряжкой я снял. Сергей прибрал валявшееся рядом невзрачное мачете в потёртых ножнах — моему трофейному клинку, конечно, не чета. Григорий, вечный прагматик, снял с мертвеца штаны из тонкой, но прочной ткани — «На бинты сойдёт».

Дальнейший осмотр трупа принес ещё один трофей. Под телом, втоптанный в красный песок, лежал небольшой кожаный ранец, почти не пострадавший. Внутри — неожиданная удача: компактный тигель и пара керамических форм для отливки грузил или пуль. Чей-то охотничий или ремесленный набор. Рядом — сверток с кусками странного, восковидного вещества. Я понюхал — слабый запах серы и мёда. Самодельная взрывчатка? Или горючее для факелов? тонкий металлический стержень с заостренным концом и насечками. Инструмент для гравировки? Самое ценное нашлось в потайном кармане: да это был компас. Инструмент для гравировки? Мы поделили находки молча. Тигель и формы — старику. Воск — мне, для изучения. Стержень — тоже прибрал себе. Компас был отдан Сергею.

Стоит отметить, что компас указывал прямиком на стену. Я уже пробовал сделать самодельный компас еще в поезде, и он указывал в сторону хвостовых вагонов. Тут два варианта: либо в традиции иноземцев большая стрелка указывает в сторону южного полюса, либо полюсом является сам черный заслон. Как проверить очевидно, но не сейчас.

С каждой сотней метров обломки росли в размерах. Рождалась теория: «перенос» сохранял импульс. Чем массивнее объект в момент «схватывания», тем дальше его швыряло. Но это порождало дикий вопрос: как Система игнорирует движение планет-доноров? Если бы учитывала, наш поезд бы понесло не строго прямо, а по сложной кривой. Вывод был пугающим: либо она корректирует траекторию с поправкой на движение космических тел (немыслимые вычисления!), либо… она вырезает куски пространства-времени, где объект условно «неподвижен». Это порождало всё новые и новые вопросы.

Мы уже приближались к первой серьёзной гряде скал, когда след обломков… кончился. Уперся в гладкую, выветренную стену камня.

— Так и где кораблик-то? — в голосе деда прозвучала не растерянность, а досада большого фаната парусников, которого обманули.

— Дальше, — сказал я, прикидывая. — Гораздо дальше. Если я прав, корабль такого размера улетел на расстояние в полтора-два раза большее, чем самый крупный из этих обломков.

Григорий тяжело вздохнул, вытирая пот с лица тряпицей:

— Предлагаю привал. Дальше — на пустой желудок и с дрожащими коленками — смысла нет.

Он был прав. Мы были в пути добрых три часа, и подъём вымотал всех. Всех, кроме меня. Я не чувствовал ни усталости, ни голода. Лишь ровное, фоновое тепло, разливавшееся из центра тела. Для вида я пожевал ломтик крысятины, сел на камень и погрузился в самоанализ.

Эйфории не было. Были лишь остатки тепла, разливающиеся по телу. Я сосредоточился, направляя остаточное тепло в правую руку. Сначала ничего. Потом — едва уловимое усиление потока, будто я научился шевелить новой, невидимой мышцей. Успех, пусть крошечный. Ощущения стихли примерно через час после проглатывания кристалла — я сверился по часам деда. Значит, один камушек рассасывается где-то около часа. Развить успех не дали — группа собиралась в путь. «Ничего, — подумал я, незаметно перекладывая пару камней в более доступный карман. — Камушков ещё много».

Каменный лес встретил нас молчаливой угрозой. То, что с расстояния казалось грядой, оказалось хаосом из циклопических булыжников, между которыми вились узкие, запутанные тропы. Идти по прямой стало невозможно. Каждый поворот сужал обзор, каждый валун мог скрывать засаду.

Каменные стены здесь были не просто скалами. Они были испещрены ветровой эрозией самых причудливых форм: то похожие на застывшие волны, то на струящиеся складки ткани, то на полые глазницы, смотрящие в никуда. Ветер, пробираясь сквозь эти естественные трубы и щели, издавал звуки. Не просто свист. Иногда это был низкий, протяжный стон, будто гигант дул в бутылочное горлышко. Иногда — резкий, лающий звук, заставлявший вздрагивать и хвататься за оружие. Сам лабиринт дышал, и его дыхание было враждебным. Мы шли, прижавшись спинами к холодному камню на поворотах, прежде чем бросить взгляд в новую