Чайный бунт - Кейси Блэр

проблем. Живешь теперь одна, чего у меня никогда не было. Как и почти ни у кого из гелланцев. Полгорода обожает тебя как дерзнувшую выучиться на чайного мастера за три гребаных месяца. Поверь, если бы я даже вздумала кем-то стать, мне бы не просто не дали денег, в меня бы тыкали пальцем на улице. Кто ты такая, чтобы меня судить?

Я сглатываю:

– Та, кто считает, что ты заслуживаешь счастья.

Воздух как будто трещит.

– Таким, как я, не положено мечтать о такой роскоши, как счастье, Мияра.

– Счастье – это не роскошь, которую можно иметь лишь избранным…

– Да брось! Тебе приходилось думать, как прокормить младших сестер? Приходилось бояться, что тебя вышвырнут на улицу? Каждый день ждать расправы от соседей просто за свое происхождение? Переживать, что одно неверное действие…

Она щелкает пальцами. Волшебный свет, окружающий ее, вспыхивает, я отшатываюсь.

Ее взгляд горит обидой, она открывает рот – мне кажется, собирается сказать что-то ядовитое, но воздух вокруг начинает мерцать – она колеблется.

Раздается хлопок, словно лопнул пузырь, и все ближайшие к ней предметы на столе разбиваются. Чайный питомец разлетается на кусочки. Лорвин закрывает глаза и сжимает кулак.

– Приходилось переживать, что одно неверное действие – и твоя сила разрушит самое дорогое, что у тебя есть?

У меня скручивает живот. Я сделала его – совершила неверное движение. Боюсь, я только что разрушила то, чем больше всего дорожила: ее счастье. И нашу дружбу.

– Как чайного питомца? – спрашиваю я.

Лорвин смотрит на него, стиснув зубы.

– Это семейная реликвия, – произносит она непринужденно. – Он всегда был хрупким, но мне доверили его в знак того, что я всегда смогу держать силы под контролем, несмотря на их величину. – Она подбирает осколки и кидает в корзину. – И вот что случилось.

– А это… его можно склеить? Я…

– Эти осколки? Нет. Нельзя. Конец ему.

А кажется, будто конец ей: сломленная, сдувшаяся, словно дух искрой вылетел из нее.

– Лорвин, прости меня, пожалуйста.

– Знаешь что? Плевать. – Лорвин долго смотрит на обломки чайного питомца, на бардак вокруг. Ее лицо искажается в отвращении и презрении к себе самой.

Затем она смотрит на меня, качает головой и молча уходит, а я стою как вкопанная и гляжу ей вслед. Я это начала, я спровоцировала. Вот вам и умение слушать.

Кажется, еще можно поговорить и все исправить, но я не подберу нужных слов. Разве только, что все наговоренное мной пару минут назад – совершенная чушь.

Я подхожу к мусорной корзине и по кусочкам вытаскиваю чайного питомца, бездумно размазывая по щекам горячие слезы, из-за которых мутнеет в глазах.

Она права. Ничего я не знаю. А теперь я все разрушила. Ее веру в себя, нашу дружбу. Как это исправить? Можно ли вообще исправить? Руки трясутся, я сжимаю в ладонях осколки, чтобы не уронить.

При виде них приходит бредовая идея: а что, если я могу починить питомца. Купить клей… Нет, уже понятно, чтó из этого выйдет. Жуткая искаженная версия некогда мастерски сделанной статуэтки станет лишь издевательством над оригинальной вещью. Я почти ничего не умею и почти ничего не знаю о гончарном деле… Но знаю гончара. Дэниела.

Если кто-то и может это склеить, то он. Верно?

Увы, не нашу дружбу. Но, может быть, веру Лорвин в себя хотя бы немного вернет новый чайный питомец. Может быть, она поверит, что не стоит терять надежду. Мастерская Дэниела есть у меня на карте.

Безумие, наверное, но это все, что я могу сделать. Нельзя же просто сидеть на осколках ее веры в себя, когда именно я ее разбила, в то время как Лорвин помогла мне найти мою. Нельзя.

Нахожу жестянку от чая со знакомыми и вполне безобидными ингредиентами – не удивлюсь, если Талмери иногда выбирает то, что может прожечь керамику, – и осторожно ссыпаю туда кусочки чайного питомца. Я беру свои вещи, смотрю на карту и выхожу на сумеречную улицу.

Я думала, что огорчение помешает мне найти дорогу, но оказывается наоборот: я сосредоточена как никогда. Ни одного неверного поворота, все мысли занимает единственная цель – найти гончарную мастерскую.

Приятный побочный эффект – не приходится переживать, чтó я скажу на пороге мастерской.

И все же я невольно начинаю думать, что ошиблась, когда выхожу к домику, похожему на живой. Не как у бабушки Ристери – этот стоит не в глубине сада, а прямо напротив других таких же. Не могу точно указать, в чем между ними разница, но это и не важно. Я слишком волнуюсь.

Теребя руки, я приближаюсь к двери, на которой висит табличка с надписью «Лавка Дэниела». Значит, я по нужному адресу.

Как же мне все правильно объяснить?

Ведь я заявилась к нему поздно вечером, когда все лавки вокруг закрыты, плачу, молю о помощи. С чего ему мне помогать? Зачем открывать дверь сумасшедшей, обивающей его порог? А если и откроет, что мешает ему захлопнуть ее прямо у меня перед носом? К тому же его может попросту не быть здесь. Нет, лучше уйти, придумать рациональное решение проблемы и вернуться завтра, с ясной головой.

Я зажмуриваюсь, чтобы сдержать вновь накатившие слезы. Хватит. Хватит, Мияра.

Стучу в дверь. Жду.

Пальцы сводит от того, с какой силой я вдавливаю их в ладони, от внутреннего напряжения.

Глубоко дышу. Сглатываю.

Сколько времени прошло с моего стука? Надо ли постучать снова? Или прошла всего пара секунд?

Из дома доносится шарканье, я замираю, успев занести кулак над дверью. Стою, распахнув глаза, тело напряжено, я готова сорваться с места. Что абсурдно, ведь привлечь внимание и было моей целью.

Дверь открывается, он выходит. Из мастерской льется свет ламп, выделяя каждый волосок на голове незнакомца, которого я видела сегодня в книжном. И который, кажется, очень удивился, увидев меня на пороге своего дома. Это, конечно, ожидаемо, но меня эта встреча удивляет будто бы даже больше него, что странно.

– Чем я могу помочь? – спрашивает Дэниел.

Я открываю было рот, но горло сдавливает – не могу выдавить ни слова.

Я резко мотаю головой, слезы разлетаются. Я в таком расстройстве или, наверное, отчаянии, что кое-как умудряюсь открыть жестянку дрожащими руками.

– Это… это от чайного питомца, – с трудом выдавливаю я. – Малыш дракончик.

– Понимаю, – говорит он. Его голос звучит так серьезно, словно совершенно нормально появляться в ночи на чужом пороге и реветь над разбитой керамической утварью, но смелости посмотреть ему в лицо у меня