Харчевня «Три таракана». История основания вольного города - Юлия Арниева

Я прошла к столу, сгребла хлам в сторону и вытащила из сумки свёрток с инструментами. Ткань развернулась, открывая то, что я привезла из башни: отвёртки с костяными ручками, пинцеты тонкой работы, паяльник с этловым жалом, лупу на шарнирном креплении, набор надфилей, свёрла разных размеров.

Инструменты отца. Инструменты, которые он создавал годами, подгоняя каждый под свою руку. Идеальная сталь, эргономичные рукояти, баланс, выверенный до миллиметра.

На секунду в комнате повисла тишина.

Грим первым подошёл ближе. Его глаза, за мгновение до того усталые и тусклые, вдруг вспыхнули чем-то похожим на узнавание.

— Это работа Марка, — произнёс он тихо. — Марка Железнорукого. Я узнаю его почерк.

— Вы знали моего отца?

— Знал ли я его? — Грим невесело усмехнулся. — Девочка, я учил его, когда он был ещё молодым и глупым, и верил, что техномагия может изменить мир к лучшему.

Он протянул руку и коснулся одной из отвёрток. Пальцы его, узловатые, со вздувшимися венами, дрожали.

— Марк погиб?

— Да.

— И ты решила продолжить его дело.

— У меня не было выбора.

Грим долго смотрел на меня, словно пытаясь что-то прочитать в моих глазах. Потом кивнул медленно, задумчиво.

— Ты не похожа на него. Ни лицом, ни манерами. Но что-то в тебе есть… что-то, что напоминает мне молодого Марка. Та же упрямая складка у рта. Те же глаза, которые смотрят на мир и видят не то, что есть, а то, что могло бы быть.

— Красиво излагаешь, профессор, — хмыкнул Хорт, который тоже подошёл к столу. — Только толку от красивых слов? Она такая же пешка Совета, как и мы. Или думаешь, нас выпустили из милосердия?

— Вас выпустили, потому что я выполнила их задание, — сказала я ровно. — И да, я понимаю, что они используют меня, но я намерена использовать их в ответ.

— Вот как? — Хорт прищурился. — И что же ты собираешься делать, девочка? Построить армию железных солдат и свергнуть Совет?

— Нет. Я собираюсь доказать, что техномагия полезна. Что она может делать то, чего не может обычная магия. Что нас стоит держать живыми и свободными, а не гноить в подземельях.

— И ты думаешь, Совет это признает?

— Мне плевать, что признает Совет. Мне важно, что признают люди. Обычные люди, которые пользуются тем, что мы создаём. Когда их станет достаточно много, Совету придётся считаться с нами, хочет он того или нет.

Хорт открыл рот, явно собираясь возразить, но тут поднялся Молчун медленно, с какой-то особой старческой осторожностью подошёл к столу. Его глаза, до того пустые и отстранённые, теперь были сосредоточены на моих инструментах.

Он протянул руку и взял одну из отвёрток, повертел в пальцах, попробовал хватку, провёл большим пальцем по лезвию, проверяя остроту и угол заточки.

А потом кивнул. Один короткий кивок, почти незаметный, но Грим и Хорт замерли, словно увидели что-то невероятное.

— Матерь божья, — просипел Хорт. — Он одобрил. Этот старый пень одобрил её железки.

Молчун невозмутимо прошёл к верстаку у стены, на который я раньше не обратила внимания. Смахнул пыль, обнажив рабочую поверхность, потемневшую от времени, но ещё крепкую. Сел на табурет, положил перед собой отвёртку и вопросительно посмотрел на меня.

Я поняла.

— У меня есть незаконченный проект, — сказала я, доставая из сумки детали, которые привезла с собой. — Хотела сделать механизм для… неважно для чего. Застряла на одном узле, не могу понять, как соединить подвижные части так, чтобы они не заклинивали при нагрузке.

Молчун взял детали, осмотрел их, покрутил так и эдак. Потом взял отвёртку и начал работать. Его руки, старые и узловатые, двигались с удивительной точностью. Ни одного лишнего движения, ни одного сомнения. Он знал, что делает. Знал так, как знают только мастера, отдавшие своему ремеслу всю жизнь.

Минута, другая, третья. Звук отвёртки, вгрызающейся в металл. Тихий скрежет, щелчок. Молчун поднял готовый узел и протянул мне.

Я взяла, осмотрела. Соединение было идеальным, детали двигались свободно, без малейшего заедания, но при этом держались крепко, не болтались.

— Как? — вырвалось у меня. — Я билась над этим три дня.

Молчун пожал плечами, потом, впервые за всё время, заговорил.

— Угол, — просипел он. — Ты делала под прямым, а надо под сорок пять.

— Ну вот, — сказал Грим, рассмеявшись. — Молчун заговорил: значит, ты ему понравилась или, по крайней мере, твои инструменты ему понравились, а это почти то же самое.

Хорт буркнул что-то неразборчивое, но я заметила, как он смотрит на мои отвёртки. Жадно, с профессиональным интересом, который не мог скрыть никакая враждебность.

— Можешь взять, — сказала я. — Любой инструмент.

Он взглянул на меня подозрительно, словно ожидая подвоха, потом, не выдержав, схватил паяльник и принялся его рассматривать. Поджёг фитиль, проверил нагрев, попробовал на куске припоя.

— Неплохо, — процедил он наконец, и это «неплохо» в его устах звучало как высшая похвала. — Баланс приличный, жало ровное, сойдёт для грубой работы.

— А для тонкой?

— Для тонкой нужен другой угол заточки и наконечник потоньше. — Он покосился на меня. — У тебя есть запасные жала?

— Нет, но могу сделать.

— Хм.

Это «хм» было уже почти одобрением…

Остаток дня прошёл в работе. Грим оказался ходячей энциклопедией. Он знал историю техномагии лучше, чем я знала свою собственную биографию. Помнил имена, даты, изобретения, провалы и триумфы. Рассказывал о мастерах прошлого, об их творениях, о том, как Совет шаг за шагом уничтожал всё, что они создали.

Хорт был практиком. Злым, язвительным, невозможным в общении, но при этом гениальным. Он смотрел на мои чертежи и видел ошибки, которые я пропускала. Указывал на слабые места, ругался, называл меня криворукой дурой, но при этом показывал, как сделать лучше.

А Молчун просто работал. Тихо, сосредоточенно, с мастерством, которое не нуждалось в словах.

К вечеру мы расчистили половину комнаты. Хлам отправился в угол, стол был вымыт, инструменты разложены. На верстаке лежали три незаконченных проекта, над которыми мы работали вместе.

Это было странное чувство. Впервые с тех пор, как я оказалась в этом мире, я работала не одна. Рядом были люди, которые понимали, что я делаю, которые говорили на том же языке, которые могли научить меня тому, чего я