К нам едет… Ревизор 2 - Валерий Александрович Гуров

Документ был составлен заранее, а значит, уезд уверен в финале. Губерния ожидает этого финала, и столица, вероятно, уже готова его принять.

Алексей Михайлович поднял голову и посмотрел на меня грустными, потухшими глазами.

— Выходит… моя подпись — последняя формальность.

Он снова перелистнул бумаги, и из папки выпал отдельный листок меньшего формата, сложенный пополам и втиснутый между страницами. Алексей Михайлович схватил его и, едва взглянув на почерк, заметно побледнел.

Ревизор расправил лист и прочёл сначала про себя, затем и вслух, чтобы я тоже понимал, о чем идет речь:

— Пора завершать проверку спокойно и без скандалов.

Он запнулся, не отрывая взгляда от бумаги.

— Это… почерк моего отца, — пояснил Алексей Михайлович.

Ревизор положил письмо на стол и некоторое время сидел неподвижно.

— Здесь сказано, что мне следует ознакомиться с итоговыми отчётами перед подписью, — как-то уж совсем нерешительно произнёс он.

Я понимал, что для Алексея Михайловича в одной точке сейчас сошлись сразу две силы, каждой из которых хватило бы уже сполна. С одной стороны — готовый итоговый акт, уже написанный чужими руками, с другой — письмо отца, обращённое, безусловно, именно к нему и не оставлявшее возможности для отказа.

Накануне в кабинете главы он был почти что мягок. Теперь же пошли намёки и аргументы покрепче, посильнее.

Алексей Михайлович медленно поднялся из-за стола и подошёл к окну, но смотреть на улицу он не стал, остановившись вполоборота, словно не решаясь окончательно отвернуться от бумаг.

— Если я подпишу, — прошептал он, — всё закончится. Карьера будет сохранена, губерния останется довольна, а отец сочтёт, что я поступил разумно.

Он внушительно пожал плечами и продолжил так же, шёпотом:

— Если же не подпишу… значит, я пойду против начальства.

Он обернулся и добавил, поежившись:

— И против своего отца.

Ревизор долго не садился, хотя стул стоял рядом. Алексей Михайлович ходил по комнате без определённого направления, иногда останавливался у окна, потом возвращался к столу.

— Вы понимаете, Сергей Иванович, что значит ослушаться?

Вопрос прозвучал резко и внезапно. Я не ответил, чувствуя, что ему сейчас важнее выговорить собственные мысли.

Он сделал несколько шагов и снова остановился.

— Это ведь не выговор и не взыскание, Сергей Иванович. Это даже не служебное замечание.

Алексей Михайлович повернулся ко мне.

— В нашей службе опаснее всего не преступление, а скандал, как и говорил мой батюшка. Преступление можно расследовать, объяснить, оформить бумагами. Скандал же остаётся в памяти!

Алексей Михайлович снова прошёлся по комнате, на этот раз быстрее, было видно, что внутри него нарастало напряжение.

— Стоит лишь раз прослыть человеком, устроившим шум на всю губернию, и на тебе ставят клеймо. Я буду неудобный. А неудобных в нашей службе не продвигают, — продолжил он. — Сидеть на низшей должности, пока вовсе не спишут?

Ревизор опустил взгляд на сложенную записку.

— И хуже всего — подставить отца… Если и вправду начнётся скандал, то виновным окажусь не только я. Скажут, что меня плохо воспитали и не научили служебной осторожности. Скажут, что Михаил Аполлонович не сумел направить собственного сына! Вот и что мне прикажете делать, Сергей Иванович?

Голос уже плохо подчинялся ревизору, а на щеках проступили красные пятна. Казалось, ещё чуть-чуть, и он разрыдается.

— Алексей Михайлович, — начал я осторожно, — позвольте сказать одну вещь, о которой на службе редко говорят вслух. Подпись, — я слегка коснулся лежащего на столе проекта акта, — это не ваше мнение или согласие, а юридический факт. Ставите подпись, и дело считается завершённым, а проверка оконченной. После неё всё, что вы нашли или могли бы найти, становится просто-напросто лишним.

— Но если позже обнаружатся новые обстоятельства?

— Тогда придётся признать, что акт подписан ошибочно, — пояснил я. — А вот это уже скандал иного рода.

Алексей Михайлович чуть не подпрыгнул.

— Значит, дело можно будет открыть вновь? Вот и замечательно, Сергей Иванович. Вы видите сами, как складывается ситуация — я не могу не подписать акт.

С этими словами ревизор вновь сел за стол и начал возиться с пером, открывая чернильницу. Я понял, что он почти сдался и готов подписать документ.

Даже оправдание для себя нашел удобное, за которое попытался ухватиться.

— Почти невозможно, — после небольшой паузы ответил я. — Никто не захочет признавать собственную ошибку. Особенно на таком уровне. Подпись — это закрытая дверь. Да, все проблемы вмиг спрячутся за этой дверью, но… они не исчезнут. Они лишь станут чернее и глубже. Поэтому позвольте задать вам прямой вопрос, который я, признаться, считаю исчерпывающим.

Я окинул взглядом его спину, вздёрнутые плечи.

— Спрашивайте… — согласился ревизор, уже обмакивая перо в чернила.

— Вы служите или работаете, Алексей Михайлович? — прямо спросил я.

После прозвучавших слов перо зависло над бумагой. Ревизор долго смотрел на лист с проектом акта, не решаясь больше мне ничего сказать. А я положил ладонь на стол и продолжил:

— Вам следует определиться, кто вы здесь и почему находитесь на этом самом месте. Если вы работаете, то можете ставить подпись, и по своему опыту я скажу, что вам за это ничего не будет. Более того, возможно, даже получите повышение по службе, отец, конечно же, будет вами доволен… потому что вы выполнили свою работу так, как следует и как от вас ждут. Но если вы не работаете, а служите русскому народу…

Я махнул рукою на табурет, на котором давеча сидела Анастасия, и за окно, где мы столько видели за эти дни, и закончил таким голосом, которым можно было бы и орехи колоть:

— Ежели так, то имейте в виду, что последствия вашего решения приведут только лишь к тому, что этот самый народ и далее будет страдать…

Алексей Михайлович не поднял головы и не попытался сразу ответить. Он сидел неподвижно, по-прежнему занеся перо для подписи. Само присутствие здесь отца страшно меняло его, и всё-таки просто отмести всё он уже не мог.

Мне же оставалось ждать, что он надумает. Дать нависшей тишине завершить борьбу двух крайностей. Наконец, он медленно отложил перо и поднялся. Снова подошел к окну, встав спиной ко мне. Алексей Михайлович долго смотрел на улицу.

— Я всегда считал, — заговорил он, — что отец служит… Работою зовут ремесло скорняка или же сапожника, но… я понял, к чему вы клоните. И знаете, Сергей Иванович, только теперь я думаю, что, возможно, и ошибался…

Он помолчал, потом повернулся ко мне и добавил уже уверенно:

— И я буду служить.

Я видел, как вместе с этими словами исчезло колебание, ещё недавно удерживавшее ревизора между двумя решениями. Он больше