Попаданка в сказку. Проклятье красной розы - Дина Нежина

— Ага, конечно, — бурчит Анри, обнимая меня за талию. — Розы. Вот прямо сейчас и срочно. Ну иди, что с тебя взять… Но гувернантку с собой не отпускай. Пусть ходит за вами и дышит тебе в спину.

Николь улыбается ещё шире, кивает и увлекает за собой Адама. Тот оглядывается на нас, словно мальчик, пойманный за шалостью, и только потом, уже во дворе, расправляет плечи и вновь становится принцем.

Я прижимаюсь к мужу. Чувствую его тепло, силу рук, спокойное биение сердца. Всё, что у нас есть сейчас — наш дом, наши дети, наши заботы и радости — и есть счастье.

Нашему сыну Люку уже почти тринадцать. Он упрямый, как его отец, и гордый, как я когда-то. Но, в отличие от нас обоих, он любит лошадей больше книг и оружия. Я знаю: если его спросить, кем он хочет стать, он ответит — наездником. И пусть.

Поль, наш младшенький, которому всего пять, — настоящий вихрь. С ним не справляются сразу две няньки, и только когда он засыпает у меня на руках, дом наконец-то обретает тишину. Сегодня я обещала продолжить читать ему новую сказку про рыцаря и волшебный замок. Знаю, он будет зевать, прижиматься ко мне и пытаться дослушать, но уснёт где-то на середине.

И всё это простая жизнь. Неспокойная, шумная, полная забот, но настоящая.

А ещё — я думаю о том, что, вероятно, через пару лет моя дочь станет принцессой. Я вижу, как смотрит на неё Адам. В его глазах нет ни капли того холодного отчуждения, которое я когда-то встречала в его взгляде. Там очень заметен интерес и, похоже, любовь — тихая и настойчивая.

Я вздыхаю и улыбаюсь сама себе. Когда-то я боялась замков, проклятий, страшных превращений. А оказалось, что самые сложные превращения происходят в нас самих. Я была пленницей, а стала хозяйкой собственного счастья. Адам был чудовищем и стал человеком. Николь была ребёнком и вот уже становится женщиной.

И я знаю, что всё будет хорошо. Не может не быть, если честно.

Я беру чашку, допиваю остывший чай, а потом кладу ладонь на руку Анри. Он смотрит на меня и чуть улыбается, хотя ревнивый огонёк в его глазах ещё не угас.

— Ничего, — шепчет он мне, — мы ещё посмотрим, стоит ли доверять этому «вечно молодому принцу».

Я смеюсь. И понимаю, что да — вот это всё, со всеми его заботами, ревностью, смешными сценами и неожиданными признаниями — и есть счастье.

Сказочное или нет.

Эпилог

Я просыпаюсь ещё до зари и долго лежу, прислушиваясь к дыханию дома. Суета чувствуется еще с самой ночи, потому что сегодня я выдаю дочь замуж. Сегодня Николь становится женой Адама.

Встаю осторожно, чтобы не разбудить Анри, но он, конечно, уже не спит. Сидит у окна в одном белье, с кружкой чего-то крепкого и смотрит на двор, где подмётчики рисуют веником идеальные круги на мокром камне. Широкая спина, привычная сутуловатость человека, который всегда готов подставить плечо, и знакомое упрямство в линии челюсти. Люблю его таким — настоящим, домашним, хмурым по утрам и смешливым по вечерам.

— Не спишь? — шепчу, зажигая свечу. — А ты попробуй усни в такой день, — бурчит Анри, не оборачиваясь. — Принцы, свадьбы, гости. И этот… хм… жених.

Я смеюсь и подхожу ближе, забираю у него кружку. Пью маленький глоток и морщусь: крепко, как его характер.

— Ты опять будешь бурчать, что Адам — чудовище? — спрашиваю, присаживаясь на подоконник. — Потому что он чудовище и есть, — серьёзно отвечает Анри и всё-таки поворачивается ко мне. — Манеры у него чудовищные. Видел, как он вчера стул передвинул? Одной рукой, как бочку, и по камню — скрежет на весь зал! Это ли манеры принца?

— Манеры, говоришь… — я улыбаюсь и гладим его по щеке. — Напомнить тебе, как ты когда-то входил на кухню сапогами по свежевымытому? И как разговаривал со скатертью, когда она, бедняжка, «неправильно» лежала? — Я… — он хмурится и тут же сдаётся. — Ладно. У меня тоже не музей этикета в душе. Простолюдин я, хоть и граф теперь, да и ты тоже. Но всё равно бы хотелось, чтобы наш зять помнил, где у столов ножки, а где углы.

— Он помнит главное, — говорю я. — Как держать твою дочь за руку, когда ей страшно. Этому никак не учат, это либо есть, либо нет.

Анри тихо выдыхает и тянется ко мне, чтобы коротко поцеловать в лоб. — Мне просто… — он запинается, — страшно отпускать её. — Мне тоже. Но это хороший страх.

Мы одеваемся неторопливо. Я выбираю лёгкое платье с тонкой синей тесьмой — в честь Николь, которая надела синее. Волосы заплетаю в простую косу, вплетаю цветы на память, на счастье, на долгую жизнь. В зеркале женщина, которую я раньше не знала: спокойная, сильная, чуть уставшая, но светлая. Я улыбаюсь ей и выхожу в коридор.

Замок уже гудит, как улей. Слуги несут корзины с цветами, музыканты строят инструменты, по внутреннему двору тянутся ленты, белые и синие. Люмьер лично проверяет, чтобы на каждом канделябре было по три свечи — «для гармонии», как он говорит. Миссис Инкерим командует кухней, и аромат жареного мяса, свежей выпечки, тмина и муската выливается в коридоры такой волной, что я на секунду забываю, что иду не в столовую.

Николь ждёт меня в её комнате. Сидит у окна, ладонью гладит подол синего платья. Тот самый оттенок, глубокий, ночной, с вышивкой серебряными листьями по краю. Волосы собраны, пара тонких прядей мягко ложатся на шею. Она красива до боли — ещё девочка и уже женщина. Я вдыхаю и улыбаюсь, чтобы не расплакаться.

— Мама, — шепчет она, — я готова? — Ты готова уже давно, — отвечаю и целую её в висок. — Сегодня всё будет просто восхитительно, обещаю.

Приходит Адам, но не к нам, так не положено. Он ждёт во дворе, у арки. Я не вижу его, но слышу, как затихают разговоры: это он появился. Всегда при его появлении всё вокруг становится немножко громче.

Пока Николь допивает воду маленькими глотками и глубоко дышит, заходит Анри. Оглядывает дочь с головы до ног, делает вид, что проверяет, всё ли пристегнуто, пришито и пришпилено, а потом торжественно произносит: — Ну… сойдёт.

Я бодаю его локтем, а он подмигивает Николь.