Рыжее проклятие Инквизиторов - Тина Солнечная

Я смотрела ему в глаза. В голубую сталь, за которой скрывались и свет, и тьма. Все его выборы. Все его страхи. Все его чувства ко мне.

И всё же я не могла не ответить:

— А должна, господин инквизитор?

Он на миг замер.

А потом хрипло усмехнулся.

— Нет, ведьма. Именно поэтому… если ты всё-таки поверишь — я буду бороться за тебя.

Глава 22

А потом он просто поцеловал меня.

Медленно, как будто давал время оттолкнуть, убежать, передумать.

Я не оттолкнула. Не передумала.

Мои пальцы легли ему на грудь, но не чтобы остановить — чтобы почувствовать, что он здесь, живой, настоящий. Мой.

Его губы были горячими, уверенными, но в них не было грубости, только то самое глубокое признание, что живёт между строк. Поцелуй становился всё жаднее, всё смелее, и в какой-то момент он притянул меня ближе, к себе, к своему телу, к своему сердцу, которое билось так же яростно, как моё.

Он целовал меня так, как целуют тех, кого боишься потерять. И я отвечала так, как отвечают тому, кому не успели сказать «останься».

И с каждым новым прикосновением мир сужался до границ этой комнаты, до жаркого дыхания, до рук, что обвивали мою талию, будто не хотели отпускать. Его пальцы скользнули вдоль спины, дотронулись до кожи под тканью, и я вздрогнула не от холода — от того, насколько сильно я его чувствовала.

Он был в каждом миллиметре пространства между нами. В каждом стуке сердца, в каждом движении, которым прижимал меня к себе.

Мы не торопились. В этом не было ярости или требовательности. Только… жажда близости, натянутая до предела. Он словно собирал меня заново, поцелуями по шее, ладонями по бокам, медленно, глубоко, так, как будто пытался запомнить моё тело, пока оно рядом, пока оно — его.

Когда его губы вновь нашли мои, дыхание сбилось, оборвалось, и на миг показалось, будто всё внутри меня затрепетало от одного прикосновения.

Он не спешил. Исследовал меня поцелуями — нежными, но глубокими, будто каждое движение губ, каждое прикосновение языка к коже значило больше, чем слова. Его руки скользили по бокам, к талии, выше — медленно, распаляя меня до предела.

В этот момент тело переставало быть просто телом. Оно становилось пространством для откровения.

Он поднимал платье, не спеша, с таким благоговением, что я затаив дыхание смотрела в его глаза и я чувствовала себя не ведьмой, не пленницей, а… его женщиной, желанной, важной, нужной.

Когда ткань упала на пол, я не почувствовала стеснения.

Только лёгкую дрожь — от его взгляда, от жара в его ладонях, от того, как он выдыхал моё имя, почти беззвучно, словно заклинание.

— Ария, — прошептал он, припадая губами к моей груди.

Его губы коснулись моей груди, и всё во мне взорвалось — дыхание сбилось, ноги подогнулись, жар вспыхнул под кожей, расползаясь, как огонь, которому больше нечего сдерживать.

— Ария, — выдохнул он уже с хрипом, не как молитву, а как крик желания, и жадно втянул в себя запах моей кожи, будто срывался.

Он не был нежен. Он был голоден.

Жадный, горячий, дрожащий от сдерживания, он вцепился в меня руками, так, что я вскрикнула — не от боли, от восторга.

Он уже не целовал — он пил, кусал, ловил губами, вжимался, будто боялся, что если ослабит хватку — я исчезну.

Я чувствовала, как он теряет контроль, и это сводило меня с ума.

Мои пальцы зарылись в его волосы, я потянула его к себе, ближе, ближе, ещё, и когда он поднял голову, в его взгляде пылал чистый, дикий огонь.

— Ты мой наркотик, — прохрипел он, и в следующее мгновение уже поднял меня на руки, прижимая к себе, как трофей, как добычу.

Мы падали на кровать — сбивая подушки, спутывая плед, и уже не было никаких мыслей в моей голове. Только жажда, только порыв, нам двоим суждено было сгореть в этом огне, пока всё остальное — время, страх, судьба — не имеет значения.

Он стянул с себя рубашку, и я провела ладонями по его груди, по горячей коже, по линии живота и вздохнула, когда он устроился между моих ног. Его тело отзывалось на каждое прикосновение, как будто ждало их слишком долго. Пальцы скользнули ниже, вдоль живота, по упругим линиям мышц, и он тихо выдохнул, склонившись ко мне ближе.

Я вздрогнула, когда его член прижался к моей разгоряченной плоти, окутывая жаром, обещая уже знакомое наслаждение. Мы смотрели друг на друга — близко, на грани дыхания, и этот взгляд разжигал сильнее любого прикосновения.

— Ты… моя ведьма, — прошептал он, почти с отчаянием, будто боялся, что я исчезну.

Его губы снова нашли мои — требовательно, глубоко, без пощады. Я тонула в этом поцелуе, в нём самом, в том, как он гладил мои бёдра, спину, как обнимал, не отпуская ни на секунду. И каждый его вздох становился моим. Каждый стон — нашей общей музыкой.

Ланс толкнулся, вгоняя член в меня и мы оба застонали от удовольствия. Мое тело испытало невероятное наслаждение, словно только это единение способно было меня спасти.

Он двигался осторожно, но сдержанности в нём было всё меньше. Наши тела знали друг друга, как будто ждали этой встречи слишком много жизней подряд. Мы сливались, теряя границы, растворяясь в желании и тепле.

Каждое движение становилось всё более отчаянным, жадным, будто мы оба чувствовали, что весь этот миг — украденный, запретный, и потому безумно важный. Его дыхание стало горячим и рваным у моей шеи, мои пальцы царапали его спину, крепче прижимая к себе, как будто могла остановить время одной лишь хваткой.

Мир вокруг растворялся. Было только это чувство — нарастающее, сверкающее, как молния в груди, как невыносимое напряжение, которое копилось, росло, готовое вырваться.

И когда оно пришло, нас обоих захлестнуло. Волна за волной, раскрывшись в теле, в голосе, в взгляде. Он прошептал моё имя, почти сорвался на хрип, а я выгнулась навстречу, отдавшись целиком инквизитору.

Это было не просто наслаждение.

Это было спасение.

И в тот самый миг, когда наши тела достигли предела, когда всё внутри взорвалось и дрожащим эхом разлилось по венам, я почувствовала, как в груди запульсировало — ярко, жарко, сильно.

Он тоже замер, поймав дыхание, и мы оба опустили взгляды…

Свет меток едва стих, когда Ланс вдруг тихо выругался,