Кавказ - Павел Смолин

Группу набрал быстро и почти без раздумий. Хасанов со своим «наследством» — дай Бог, чтобы не пригодилось, но может и пригодиться. Гацоев — не те горы вокруг, но навыки горца применимы и к здешним. Гурьев идет практически по умолчанию. Аман удостоился чести за свои многократно зарекомендовавшие глаза. Кузнецова взял потому, что здоровенные ручищи ничуть не мешали трактористу передвигаться с удивительной тишиной.

— А меня? — подал голос Колька, поправляя на рукаве свежие, кривовато пришитые лычки.

— А ты, ефрейтор, отделением командуй, — хмыкнул Дзагоев. — Дорос.

Мужики загоготали, Колька сделал вид, что обиделся, но было видно — доволен по самые уши.

Вышли за час до рассвета. Небо стояло облачное, беззвёздное, мороз к утру взялся такой, что снег визжал под подошвой. Я немного последил за Кузнецовым, а потом не удержался и спросил:

— А ты где так тихо ходить научился? Охотник?

— Никак нет, товарищ капитан, — не без смущения ответил он. — У меня батя помер, когда я малой был. Нас с мамкой вдовец взял. Поначалу ничего было, только рука тяжелая, а потом пить стал. Рука потяжелела, вот мы с мамкой красться и научились, чтобы его не будить.

Гацоев тёк впереди, как вода по камню. Балку он читал наперёд — где присесть, где переждать, где обойти голое, простреливаемое насквозь место. Прошли первую сотню метров, вторую, и тут над немецкой стороной с шипением взмыла осветительная ракета, повисла, качаясь под парашютиком, и залила лощину мертвенным белым.

— Замри, — выдохнул я.

Мы упали, где стояли, вжались в снег, затаили дыхание. Тени от кустов и камней метнулись, поползли, вытянулись. Я лежал щекой в наст, смотрел, как по моей же руке ходит эта дрожащая белизна, и ждал, пока догорит. Ракета шипела, оседала, и вместе с ней оседало что-то холодное под ложечкой. Погасла. Темнота ударила по глазам плотнее прежнего.

— Впустую запускают, для острастки, — шепнул Гацоев. — Не видят. Нервничают.

— Пускай понервничают, завтра мы их от нервов насовсем вылечим, — ответил я. — Пошли.

Аман шёл вторым и вдруг замер, поднял кулак. Мы залегли снова.

— Секрет, — выдохнул казах, показав два пальца чуть левее. — Курят.

Я всмотрелся и не увидел ничего. Принюхался. Да, действительно тянет табаком. Мелькнул огонек — быстро, почти незаметно, между пальцами кулака. Гацоев глянул на меня — снять? Я мотнул головой — снять-то можно, но рискуем спалиться, а нам надо тихонько пролезть дальше. Обошли понизу, по руслу, где нас не было ни слышно, ни видно, и оставили секрет куковать дальше.

К наблюдательной точке выбрались, когда небо на востоке чуть посерело. Залегли за обломком стены на бугре, и внизу, в лощине, открылось то, за чем шли.

Немец копил силу. Я лежал, смотрел и раскладывал увиденное в голове. Пехота — густо, ротами, жмётся к обратному скату, чтоб с нашей стороны было не видно. Броня — десяток коробок под сетями и ветками, а рядом угловатые низкие туши без башен, самоходки. Арта уже пристреливалась короткими, по одному, нащупывая наши рубежи. И всё это стягивалось к одному месту — к устью балки, что выходила прямо на удерживаемое нами село. Ударят здесь. И судя по тому, как всё дышало и шевелилось — не завтра. На рассвете.

— Плотно, — шепнул рядом Хасанов, глядя в оптику. — Как на параде.

— Считай, — велел я. — Нам числа нужны, не «плотно».

Он считал, шевеля губами. Гацоев, дыша на руки, чертил в блокноте схему, привязывал к ориентирам — где самоходки, где что-то похожее на командный пункт, откуда протянута связь. Вдруг Равиль замер, задержал дыхание, и ствол винтовки едва заметно повело влево, к дальнему скату.

— Что? — тихо спросил я.

— Один. Ходит поверху, где никого, — Равиль держал его в прицеле долгую секунду. — Ложится, встаёт, переходит.

Я вспомнил немецкие блокноты, вспомнил сидение в руинах аула и орденоносного немецкого снайпера с сотней с лишним целей за плечами. Удивительная штука мозг — на войне миллион и больше разных способов умереть страшной смертью, но даже я побаиваюсь снайпера Грубера.

— Наблюдатель это, — выдохнул наконец Хасанов, опустив винтовку. — С трубой. Провод за собой тянет.

— Наблюдатель, — повторил я, и отпустило.

Провод, который тянул за собой немец, уходил от лощины вверх, к домику лесника, что торчал на отшибе. Логика простая: где провод — там телефон, где телефон — там телефонист, а телефонист знает время. Мы сползли с бугра и пошли вдоль линии, держась мёртвых зон.

Взяли его почти тихо. Гацоев снял часового у сарая ножом, коротко, без звука, придержал оседающее тело, чтоб не брякнуло оружием. Телефониста мы накрыли прямо на его табурете, у аппарата: Гурьев зажал ему рот сзади, я приставил ствол к скуле. Немец обмяк, выпучил глаза, мелко закивал — понял, что жить хочет больше, чем служить. И всё бы вышло чисто, если б из-за угла дома не вывернул второй — смена или связной, с котелком в руке. Он увидел нас, увидел своего с нашей рукой на лице, выронил котелок, и котелок покатился по мёрзлой земле с таким грохотом, будто рухнула колокольня. Немец заорал, я выстрелил и заорал сам:

— Уходим!!! — и толкнул языка вперед, к балке.

Заорал не он один. От лощины прилетела и простучала очередь, за ней вторая, пули защёлкали по бревенчатой стене сарая, брызнула щепа. Гурьев на бегу выдернул чеку и швырнул гранату за спину, во двор — рвануло, погоня на миг присела. Мы покатились вниз по склону, таща немца за шиворот, а сверху уже разгоралось: немец бил вслепую, но густо, трассы чертили темноту над головами.

— Хасанов! — крикнул я.

Равиль уже лёг. Винтовка Журавлёва легла ему в плечо так, будто он с ней родился — он выцеливал не суетясь, ровно, как делал это Тимофей, и бил редко. Первого, что выскочил на гребень с автоматом, снял сразу. Потом ждал, не дёргаясь, пока второй приподнимется показать своим направление — и снял второго. Гребень на секунду присел, вжался, и этой секунды нам хватило проскочить голое место.

— Куда⁈ — я на бегу потерял в темноте русло.

— За мной, командир, влево! — Аман нырнул в промоину, которую я и не разглядел, и мы посыпались за ним.