Кавказ - Павел Смолин

А тут мы влились в большое хозяйство, и хозяйство это имело свою лестницу. Нас под командованием Дзагоева придали стрелковому полку — глазами и ушами; над Дзагоевым теперь стоял командир полка, полковник Гуров, над Гуровым — дивизия, а над дивизией всё то, что решало судьбу города и не помещалось в голове.

Дзагоев ходил представляться сам. Вернулся хмурый, но не шибко.

— Полковник ничего, толковый, — поделился он, вытянув руки к печке. — Дело понимает, людей зря не жжёт — самому ими воевать. Задачи будет ставить через штаб полка, а на переднем крае, где полк дерётся, слушаться комбата того участка, к какому приткнут, — он усмехнулся в усы. — Отвыкли мы от начальства, а придётся привыкать. Тут не горы, тут по уставу все.

Пополнение пришло утром. К нам — девятнадцать человек, что стало вторым чудом после настоящих танков: хронический недобор личного состава стал чуть менее хроническим. В плане количества — салаги и есть салаги, придется их учить и надеяться, что побольше «обстреляется» не до укладки в землю.

Их выстроили во дворе, и я прошёл вдоль, приглядываясь, как приглядываются к тем, с кем скоро идти в дело. Большинство сливалось в одно серое пятно необстрелянной юности — тихие, испуганные, глазастые, все на одно лицо; их я разберу потом, в бою, кто чего стоит, если доживут до «потом». Но несколько зацепили глаз сразу.

Гаврилов — немолодой уже, семейный, обстоятельный; пока строились, успел показать соседу затёртую карточку — жена, дочка с бантом. Из тех, кто на войне думает не о подвиге, а о том, как бы вернуться. Прошкин — окал по-вологодски, круглый, неторопливый, отвечал степенно, будто не на фронт прибыл, а на новую работу нанялся. Кузнецов — здоровенный, спокойный, с ручищами тракториста, которым он до войны и был; такой либо станет опорой, либо ляжет первым, по росту. И дед Пантелей — пожилой запасник, ворчун, из тех, кто «при царе воевал и то ладнее выходило». По возрасту в отцы мне годится, а чином — рядовой.

Раскидали новичков по взводам, приткнули к бывалым. Началась накачка армейскими мудростями и знакомство, а я думал о том, что если роту не уничтожили подчистую, она рано или поздно восстановится.

Глава 14

На позиции нас подняли затемно, ещё до рассвета, и до света мы успели вгрызться в мёрзлую землю на краю разбитого села — там, где кончались наши тылы и начиналось голое поле.

Поле это было худшим местом для обороны из всех, что я видел за эту войну. Ни складки, ни бугра — ровная снежная целина, кое-где торчат ссохшиеся стебли кукурузы, и всё это простреливается что от нас, что к нам одинаково хорошо. Танку тут раздолье, нам — хуже некуда. Слева и справа, теряясь в мутной дымке, тянулась та же линия — соседи, такие же окопы, такие же люди, вжавшиеся в такую же мёрзлую землю, и от того, устоят ли они, зависело столько же, сколько от нас самих. Немец должен был прийти именно сюда, по этому полю, и все это знали.

Ветер тянул поземку, гнал колючую снежную крупу вдоль бруствера, и мороз к утру взялся крепкий — у кого-то уже побелели пальцы на прикладе, кто-то дул на руки, притопывал в окопе, чтоб не свело ноги совсем. Небо висело низкое, серое, без просвета — ни солнца, ни авиации, только гул где-то на востоке: там, где стягивались резервы.

Когда забрезжил рассвет, Боровой немного накачал народ значимостью этого боя:

— Товарищи, слышали вчера, что фашист по всему фронту назад покатился? Так вот здесь, на этом самом поле, ему сегодня и решать — катиться ли дальше. Не пропустим — и весь его южный поход коту под хвост…

Я на этом месте отключил мозги, потому что значимость мне и так очевидна, но пришлось включить обратно, потому что Боровой посмотрел на меня:

— А теперь, товарищи, дадим слово Василию Кузьмичу Сидорину, Герою Советского Союза и командиру группы, ликвидировавшей маршала Манштейна.

Народ оживился — старики меня любят и уважают, а новичкам успели рассказать о том, какой Сидорин мощный воин. Приятно.

— Анекдот! — раздался голос из толпы.

— Не время для анекдотов! — расстроил меня и остальных Боровой.

Народ возмущенно загудел.

— Сказал бы я в иной ситуации, но сейчас анекдот более чем уместен! — учел мнение масс политрук.

— Чем отличается немецкий пулемет от товарища старшего политрука? — спросил я.

Народ молча улыбался, Боровой погрозил мне пальцем.

— Пулемет иногда замолкает!

Народ грохнул, политрук снисходительно улыбнулся. Я подождал, когда смех стихнет, и начал нормально:

— А так… — пожал плечами. — Че тут говорить, мужики? Враг пришел на нашу землю. Пришел не с добром. Пришел убивать, грабить, жечь и порабощать. Такие противостояния, как сейчас, называются «экзистенциальными», то есть — решающими главный вопрос: будем мы жить или нет. «Мы» — не только здесь. «Мы» — в тылу. «Мы» — это наши родные и близкие, которые смотрят из-за наших спин и подают нам снаряды с патронами. Победа неизбежна, мужики, и сегодня мы как следует дадим нацистам просраться!

Народ загудел, захлопал, согласно закивал. Кивнул и Боровой, после чего распустил нас по позициям. Здесь речь толкнуть захотел и Дзагоев:

— Стоим тут, — он обвёл рукой линию. — За спиной — не город. За спиной — нефть. Как политрук говорил? — повернулся ко мне.

Я политруков слушаю как положено — жопой, но подсказать могу:

— Кровь войны, товарищ майор.

— О! — одобрительно поднял палец Дзагоев. — Кровь войны. Сегодня немец её последний раз попробует взять. Устоим — он сломается. Не устоим… — подумал и махнул рукой. — Да че там, «устоим» — щас таких накидаем, что до самого Ла-Манша побежит!

— Там же союзники, товарищ майор, — раздался «анонимный» голос слева.

Дзагоев, а следом и мы, безошибочно нашли взглядом вжавшего голову в плечи Прошкина — вологодское «оконье» в роте нынче редкость. Подержав зловещую паузу, майор ответил:

— В то и соль, салага — с нами воевать страшнее.

Строй грохнул находчивости командира и разошелся по позициям. Немцев было не видно, поэтому я ходил вдоль роты и поднимал настроение и мотивацию рассказами о будущем:

— Вооруженный туризм — лучшая форма туризма. Все тебе рады, все улыбаются…

Бойцы загоготали.

— … А мы,