Кавказ - Павел Смолин

и понимали, что нас осталось всего ничего, а противник, нацист, мать его, не сдается. Сейчас придут наши и пусть свою часть работы делают — мы навоевались.

— Гнатюк, сука! — вдруг всхлипнул Гурьев. — Как же ты так? Ты же везунчик!

Со стороны келий раздалось что-то издевательское на немецком, я ответил последней гранатой. Ко мне на полусогнутых подбежал Калюжный — уже с цигаркой в зубах, с уже скрученной для меня.

— Спасибо, Петь, — дрожащей от перегруза, черной от копоти и пороха рукой я взял, прикурил, затянулся, выдохнул. — Коль!

— А! — отозвался пацан с другого конца зала.

Пока я хитрожопо обходил с одного фланга, он обходил с другого — и хорошо обошел, в галерее, перед кельями с остатками немцев, куча трупов.

— Хорош! Ефрейтор будешь! — пообещал я.

— Спасибо, командир! — отозвался он. — Но за такое сразу капитана давать надо!

Грохнули. Немец обиженно попытался испортить нам настроение гранатой.

— Видал, Равиль? — спросил я после взрыва.

— Ну нацисты, че с них взять, — ответил Хасанов.

Грохнули. В этот раз немец гранату пожалел.

— Эх, а я бы добил, — мечтательно заявил Гацоев.

— Сиди, джигит, всех врагов и за жизнь не добьешь, — осадил его Дзагоев. — Прав капитан — мы своё сделали, — он повернулся влево и спросил Пшенного. — Ну че, салага, как тебе первый бой?

Дрожи в голосе Пшенного почти не было слышно:

— Специфически, товарищ майор.

Грохнули.

— Аман, а ты чего такое интересное куришь? — повернулся Калюжный к казаху.

— С дома, товарищ старший сержант, — отозвался тот. — Не угощу.

Грохнули.

— Лев Яковлевич, усыпите противника лекцией по Гегелю? — предложил я саперу.

— С удовольствием, — он откашлялся и хорошо поставленным голосом заговорил на немецком.

Чтобы не было тишины после такой короткой переклички.

Глава 13

Остатки гарнизона выковыривали не мы, а мужики справились почти без потерь — давили гранатами и пару раз честно предложили сдаться в плен. Хрен там — стойкий майор Отто с высоты своего нацизма сдаваться не хотел, и другим не давал. До того момента, когда в его келью не влетела граната, поставив на карьере майора крест — после этого остатки личного состава в количестве трех рядовых таки сдались.

— Да че вы, не кисните, — подбадривал пленных младший политрук. — Пару-тройку лет на стройках коммунизма поработаете и валите домой.

Немцы не верили и боялись, потому что мерят нас по себе, но это уже не наше дело. Мы сидели на взятых камнях, чёрные, оглохшие, слушали воспоминания Дзагоева и надеялись, что скоро нас отпустят в баню.

Принимать крепость приехал сам комбат — подполковник Одинцов, которого до того я видел только издали. Машина довезла его на сколько могла, остановилась, и выпустила из себя Тимакова (недоволен), Борового (доволен) и собственно комбата, по лицу которого было не угадать, о чем он думает.

— О, идет, мля, — заметил Гурьев. — Мясник херов. Щас еще медаль дадут.

— Тс! — шикнул я на него, потому что ветер принес обрывки разговора.

— … Так понимаю, и есть «удобный пологий подход с большим количеством естественных укрытий»? — спрашивал комбат Тимакова.

Бумаги цитирует, полагаю — сам комбат здесь не был.

— Так точно, товарищ комбат, — не смутился урод.

Повернувшись к нему, комбат неожиданно рявкнул:

— Ложись!!!

Тимаков рухнул за ближайший, заиндевевший труп штрафника.

— Укрытия, мля! — навис над ним комбат. — Вот твои укрытия⁈

— Виноват, товарищ комбат! — проорал Тимаков в землю. — Разрешите…

— Лежать! — перебил Одинцов и пошел вверх по склону, щурясь на бойницы.

Мы спокойно стояли в проеме и смотрели на его приближение.

— Понимает, — заметил Дзагоев.

— Как будто понимает, — осторожно согласился я.

Комбат поднимался, за ним в половине шага следовал Боровой. Мужики глазели на такого большого офицера и курили, выпуская дым в сторону лежащего за трупом Тимакова.

— Посторонись-ка, сынок, — попросил комбат Кольку.

Тот посторонился, Одинцов ловко запрыгнул внутрь и обвел глазами немного прибранный зал — немцев сложили перед бойницами, рядом, чтобы удобно вытаскивать.

Комбат шагнул вперед, сместился правее, оценил следы замеса, пару раз моргнул на шеренгу наших мертвых.

— Майор, твоя работа? — повернулся к Дзагоеву.

— Никак нет, товарищ комбат, штурмом командовал капитан Сидорин, — козырнул тот.

Одинцов безошибочно нашел меня взглядом, кивнул:

— Идем, капитан, покажешь, как шли.

У меня гудело все тело, гудела голова, я хотел только в баню и спать, но делать нечего — я поднялся, козырнул, и мы с комбатом пошли на второй ярус.

— Лестницу-то как взять смогли? Насквозь простреливается.

— Частично усыпив бдительность врага переговорами, товарищ комбат, — ответил я, шагнул на площадку второго яруса и показал на многочисленные следы гранат. — Вот здесь весело было — мы верх и середину почистили, а здесь уперлись в как бы паритет — мы им сверху гранаты кидали, они нам — снизу. Ну и в плен предлагали сдаться. Повезло — у нас Лев, сапер наш, немецкий знает, воззвал к массам, а те задумались. Командир одного застрелил для поддержания дисциплины, мы и влетели, пока у врага раздрай.

— Ловко, — оценил комбат. — А до того?

— А до того…

Комбат смотрел и спрашивал, трогал стены, иногда садился на корточки и выглядывал из проемов, я — отвечал и рассказывал, и так мы дошли до верха, через проломы выбравшись на площадку.

— Вон по той расщелине заползли, — указал я.

Комбат не поленился дойти и заглянуть, а потом сместился туда, откуда открывался ошеломительный вид на Кавказ.

— Красота какая! — вздохнул он и достал портсигар, протянув мне.

— Спасибо, товарищ комбат, не курю.

— Правильно, — он закурил сам, любуясь подпирающими небо снежными шапками.

Помолчали.

— Я бы не взял, — вдруг кивнул он на вход в крепость. — Коридоры узкие, кельи, одна лестница в колодце… — он покачал головой. — Невозможно.

— Немцы, полагаю, думали так же, — пожал я плечами. — Это и подвело. А так че, главное — гранат не жалеть.

— Лучше гранаты тратить, чем людей, — кивнув, комбат наклонился и посмотрел на склон. — Лежит, — ухмыльнулся, найдя взглядом Тимакова.

Я промолчал. Комбат докурил и щелчком отправил окурок вниз: