Кавказ - Павел Смолин

— Всю гору запоганит такой хороший человек, — с горькой иронией согласился Дзагоев.

— Гора — не гора, а нам эту проблему так или иначе решить придется, — мрачно заметил я. — Я с начала войны вокруг Черного моря брожу, а такого мудака впервые встретил.

— Командир, — оживился Гацоев наличию союзника. — Может я того, аккуратно?..

Дзагоев честно подумал с минуту, пока Тимаков не скрылся за углом сакли и с видимым сожалением покачал головой:

— Нельзя. Армия. Здесь как с крепостью — с умом надо.

И он ушел в свою саклю.

— Жаль, — вздохнул Гацоев.

— Жаль, — вздохнул и я. — Ниче, майор мужик умный, придумает.

— Горец, — уважительно заключил Гацоев.

— Ум от высоты не зависит, — улыбнулся я, и мы разошлись.

К штрафникам личному составу и командирам соваться было не рекомендовано, и почти всем этого было достаточно — иначе чем уголовников и предателей их здесь не воспринимают. У меня к штрафникам отношение попроще, но я не пошел знакомиться и желать удачи (а кроме нее мужикам надеяться не на что) по другой причине — привык к войне, но лишних лиц, которым суждено умереть через несколько часов, мне в голове не надо.

Наступление Тимаков объявил утром. Мы стояли в резерве, ниже, за камнями, и смотрели — смотреть было велено в ожидании момента, когда штрафники прорвутся к бойницам. Никто не спорил — если прорвутся, значит пойдем и мы. Но они же не прорвутся.

Штрафников было около сотни. Командиры без знаков различия, бледные, худые лица, и даже пулемета на всю роту нет, одна ручная стрелковка и штыки. Политруки во главе с Боровым делали свое дело — ходили перед строем штрафников и толкали речи, неразборчивые отрывки которых доносило до нас ветром. Когда они закончили, зазвучали команды, и штрафники быстро, зная, что медлить нельзя, полезли по тропе на склон.

Крепость подпустила их поближе, дала накопиться в удобных секторах и открыла огонь. Такой, что я сразу понял, что никто следом за штрафниками не пойдет невзирая ни на какие приказы Тимакова.

Пулемёты из бойниц били сверху вниз, вдоль тропы, по лишенному укрытий склону, и очень быстро над тропой повис кровавый туман, а склон украсился ошметками плоти и одежды. Люди падали, срывались в пропасть, вжимались в камень, пытались ползти вперёд и назад, и то и другое было смертью. Один, здоровенный, в распахнутом бушлате, долез почти до верха — я привстал, поверив на миг, что дойдёт — и у самого лаза его срезало короткой очередью. Он покатился вниз, увлекая за собой ещё двоих, что лезли следом. Кто-то всё же добрался до нижнего лаза — и там его закидали гранатами. Через четверть часа на тропе не осталось живых, только тела, а крепость даже не была поцарапана.

Наши молчали. Я смотрел на новичков — Сёмушкин был бел как мел, Гладков снял очки и тёр их трясущимися руками, не видя, Пшённый, весь гонор которого сдуло, глядел вниз остановившимися глазами. Вот оно, крещение. Не в бою даже — в стороне от боя, а это бывает даже страшнее. Пусть смотрят, лучше издали увидеть и запомнить, чем узнать на своей шкуре.

Если бы штрафники смогли героически превозмочь тупорылый приказ и пробить нам дорогу в крепость, я бы выбросил из головы Тимакова до следующего тупорылого приказа, но разменять сотню человек ни на что — это плохо даже с самой штабной точки зрения: ресурс потрачен, а толку нет.

Дзагоев рядом смотрел на тропу, на комки, что ещё недавно были людьми, и желваки ходили у него под скулами. Ему, знавшему альтернативу, было плохо.

Тимаков подошел к нам сам. Лицо у него было злое.

— Ну, — выплюнул он так, будто лично мы втроем перебили штрафников, сорвав атаку. — Повезло вам, умники. Одну попытку даю и одни сутки. Не возьмете крепость к сроку дедовыми сказками — пойдете по этой тропе сами, всем составом. Ясно?

Сука.

— Так точно, товарищ подполковник, — брезгливо козырнул Дзагоев.

Тимаков ушел, не оглядываясь на склон, о который разбилась такая многообещающая стрелочка.

— Надо брать одно из двух, — озвучил я дилемму.

— Что вы подразумеваете под «вторым», товарищ капитан? — раздался слева голос Борового.

— Во политруки звери, — хохотнул я. — Подкрадываются ловчее егерей.

Грохнули.

— Извините, товарищ политрук, — я поднялся на ноги и козырнул. — Одно из двух — либо крепость, либо прием у товарища комбата.

— Ну-ну, — иронично покивал Боровой и опустился на камень.

Сняв шапку, он вытер лицо рукавом, а я сел обратно. Дзагоев протянул политруку бинокль:

— Как это называется, Семен Маркович?

Боровой взял и минуту молча скользил окулярами по склону.

— Оступившиеся товарищи искупили вину перед народом и Родиной, Ахсар Батрадзович, и никак иначе, — строго ответил он, убрав бинокль от лица. — Вы крепость берите аккуратно, — повернулся к нам. — А я штаб дивизии брать пойду.

— Возьмем, Семен Маркович, — кивнул Дзагоев.

За дело взялись сразу — времени продолжать наблюдения и полировать план не было. Боровой, конечно, сила, но пока туда, пока сюда, пока решения примут… Проще крепость взять, чем штаб своей же дивизии.

Дзагоев с Гацоевым ушли искать лаз — ту самую расщелину с тыла, о которой майор помнил с детства. Дело было тонкое: полвека прошло, гору могло перекроить осыпями, а мальчишеская память — подвести. Ушли налегке, в обход, с той стороны, где не было оккупированных немцами бойниц. Их не было полдня, и все это время я ходил по роте, пытаясь растормошить впавшую в апатию зелень и плохо скрывающих уныние стариков классикой:

— Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет!

— Нормальные герои всегда идут в обход!

— Это рожа у немца зубастая, а жопа — мягкая, мы ему прям в нее гранат и напихаем!

Помогало не то чтобы очень, но в паре с горячим обедом — ничего так.

Дзагоев и Гацоев вернулись затемно, исцарапанные, но довольные. Лаз был цел. Забит камнем и снегом, кое-где осыпался, но проходим — узкая расщелина в теле горы, по которой и впрямь можно было выбраться крепости в тыл, на верхнюю площадку, где часовых нет смысла ставить: выход заложен рукотворной и старой каменной стеной.

— Помнит гора, — улыбался Дзагоев, отряхивая снег. — Не