Кавказ - Павел Смолин

Через день Дзагоева вызвали в штаб. Мы ждали его как всегда в таких ситуациях — споря о том, поставит ли командование сложную или почти невыполнимую задачу. Дзагоев по возвращении с видимым удовольствием потянул время, откупившись коротким «Отдых кончился, бойцы!», а к вечеру собрал командиров. Когда я пришел, карту уже успели развернуть на столе, я бросил взгляд на пометки и выдохнул — халява кончилась только формально.

Глава 10

Дзагоев ткнул пальцем в точку карты, где ниточка дороги ныряла в гору и выныривала с другой стороны:

— Немец возит свое добро по дороге через хребет. Через тоннель. Пока тоннель цел, у него короткий путь к перевалам, в обход всего, что мы держим. Приказ — обрушить. Закрыть ему гору, — майор посмотрел на меня. — Сапера своего возьмешь, — вздохнул. — Только не говори ему, что он этот тоннель сам в 38-м прокладывал, может не узнает.

А? А, помню.

— Точно, Лев рассказывал, как на Кавказе дороги строил, — кивнул я. — Плохо, когда дело рук своих обнулять приходится, но что поделать?

— Война, — кивнул Дзагоев.

— Война.

— Срисовывай, — велел майор.

Я срисовал карту.

— Первый раз сам группу поведешь, — продолжил Дзагоев. — Путь далекий, но не козьими тропами. Пройдете.

— Пройдем, — кивнул я.

Выросли, специфику района поняли, а у Гацоева дел и без нас хватит.

Майор достал из планшета листочек и передал мне:

— Разведка полежала, интервалы посчитала. Караваны идут по утрам, с той стороны хребта. Патруль по дороге — парный, раз в два часа. У каждого входа в тоннель — по часовому. Между тем, как уйдёт ночной патруль, и тем, как утром подойдёт караван, есть окно. Часа полтора, может, чуть больше. Не теряй.

Надежда на то, что Лев не узнает тоннель, рухнула как только я подошел к нему после совещания и показал свою самодельную карту. Даже в таком исполнении саперу хватило одного беглого взгляда, чтобы помрачнеть. Пока я отгонял желание поставить себе «отлично» по ручной картографии — узнал же, блин! — сапер тихо вздохнул:

— Мой тоннель это, Вась. Мы эту гору два года долбили. Каждый метр вот этими руками… — он показал ладони и замолчал.

Я хотел сказать, что после войны все восстановим. Хотел сказать, что то, что служит врагу порой приходится ломать. Хотел сказать многое, но толку-то? Легко хлопнув сапера по плечу, я тихо позвал:

— Идем до старшины вв получать.

Вздохнув, Лев хлопнул себя по бедрам и поднялся на ноги:

— Пошли.

Потом, если сапер не скиснет окончательно, спрошу, что чувствует человек, которому пришлось за полтора часа уничтожить два года своей работы. Уверен — ничего хорошего, но не спросить почему-то не могу.

Группу собрал маленькую, с нужным опытом: я, Гурьев с Хасановым — на часовых, Лев с двумя ящиками взрывчатки — главным по делу, Калюжный и Колька для прикрытия. Новичков прихватил в связи с возможностью относительно легко пройтись по горам и может быть немного пострелять — Сёмушкина, Гладкова и Пшённого. Пусть посмотрят, как работают, прежде чем самим лезть в мясо.

Пшённый, было, приосанился — настоящее дело, диверсия — но Аман, которого я приставил к новичкам «куратором», быстро вернул ему здравый смысл:

— Рот закрой, дыши носом. Тут кто громко дышит, того первым и хоронят.

Вышли в ночь. Гора упиралась в чистое, покрытое звездами небо чёрной громадой, и где-то в её боку пряталась дыра, которую Лев когда-то прорубил для жизни, а нынче должен был закрыть для смерти.

К тоннелю подобрались перед рассветом. Залегли на склоне над въездом и первым делом дождались последнего ночного патруля — того самого, после которого открывалось окно. Пара мотоциклов проехала понизу, неспешно, с остановкой для разговоров с часовыми. Фары скрылись в тоннеле, выбрались с другой стороны и ушли дальше по дороге, в темноту. Разведка Дзагоева не соврала: патруль ушёл, окно открылось.

Теперь у чёрной арки портала оставался только часовой — переминался, курил в кулак, поглядывал на дорогу, скучал, как скучает всякий часовой в глухой предутренний час, когда кажется, что уж этой-то ночью ничего не случится. С той стороны горы, у второго входа, по словам разведки, торчал такой же.

Я поднял руку и жестами отдал приказ. Хасанов кивнул и скрылся в темноте — ему придется в одиночку обойти гору и снять часового с дальней стороны тоннеля. Я был уверен, что он справится, а мы с Гурьевым поползли к ближнему входу. Полежали, отсчитывая время на подход. Ждать вслепую было так себе — я лежал, считал про себя минуты, отпущенные Хасанову на обход, и смотрел на курящего внизу немца, которому оставалось жить ровно до конца моего счёта.

Решив, что Хасанов уже занимается делом с той стороны, я махнул Гурьеву, и мы подобрались поближе. Еще жест — парадоксально тихий для своих размеров охотник начал обползать врага справа. Я подождал, дав ему подобраться поближе, достал из кобуры пистолет — для подстраховки — навел на безмятежного, зевающего часового и пошелестел кустами. Немец дернулся, повернулся, и тут на него бросилась огромная тень. Навалилась, слилась силуэтами. Из тоннеля, на излете дальности, на дорогу упали остатки луча и моргнули трижды — сигнал, что Хасанов справился.

Повернувшись к склону, я позвал:

— Лев, часы включились! Давай!

Внутри тоннель было темно и холодно — тем самым холодом, который бывает только под толщей камня. Мы шли с прикрытыми фонарями, и в скупом свете открывалась работа Льва и его бригады: ровный свод, тёсаный камень, аккуратная кладка там, где гора крошилась и её надо было подпереть. Тоннель был прямым, как бутылочное горлышко, и в нашей ситуации это страшно: ни поворота, ни ниши, ни выступа — спрятаться негде. Войди сейчас в любой из входов патруль с фонарём, направь свет вдоль — и мы все на ладони, как мишени в тире, и деться нам будет некуда, кроме как под пули. Эта мысль сидела в затылке всё время, что мы там пробыли.

Лев переменился. Робость и горечь, что были в нём у костра, ушли — остался инженер, знающий своё дело до последнего камня. Он вёл фонарём по своду, читал его, как страницу.

— Не абы где рвать надо, — говорил он тихо, больше себе. — Дуром заложишь — осыплешь пару метров, немец за день разгребёт. Надо