Кавказ - Павел Смолин

Цораеву с миномётами определили главную работу — придавить бойницы, ослепить крепость на те минуты, что группа будет карабкаться по лазу. Журавлёва я снова посадил повыше, с оптикой: его дело было снимать пулемётчиков в амбразурах, едва те высунутся, и держать их головы внизу. Он молча кивнул и ушёл выбирать позицию — работа была по нему.

А Льва я отозвал в сторону.

— Опять ломать надо, Лёва, — начал я без обиняков. — Наверху вход в казематы, при царе Горохе заложены. Нам без этого прохода никак.

Он выслушал молча. После тоннеля он и так ходил тише воды, а тут будто ещё осунулся — снова ломать, снова древний камень, снова чужую вековую работу.

— Проломлю, — со вздохом, но твердо ответил он.

Он пошёл собирать заряды, а я — к Дзагоеву, еще раз прогнать план.

Начали ночью. Миномет к бойницам пристрелялся еще до штурма штрафников, поэтому первые же мины полетят куда надо. Лев увязал заряды и распределил их по группе, что пойдёт лазом. Невелик вес, но мы же не одними шашками воевать собрались, а идти — по расщелине, в темноте. Гацоев отобрал в эту группу самых цепких.

Новичков перед выходом потряхивало. Сёмушкин совался ко всем с вопросами, лишь бы не молчать. Гладков, наоборот, замкнулся и по десятому разу проверял свой карабин. Пшённый притих совсем. Аман, говорил мало, но был рядом, и это держало их лучше всяких слов.

— Не на тропу идём, — напомнил я. — Лазом. Лаз — он прячет. Держись за камень, за меня, дыши тихо — и выйдем.

Крепость чернела над нами в звёздном небе — огромная, древняя, спокойная, уверенная в своей неприступности, как была уверена сотни лет. Она не знала, что один старый осетин помнит про неё то, чего не знают засевшие в ней немцы.

— С богом, — тихо шепнул и перекрестился Дзагоев, глядя на крепость.

До рассвета оставалось часа три. С рассветом Цораев начнет бить по бойницам, а мы — полезем.

Глава 12

Рассвет отпраздновали минометными разрывами на лице крепости. Цораев ударил по бойницам. Мины ложились рядом с амбразурами, выбивая каменную крошку и дым, и крепость на минуту ослепла: высунуться под таким огнём значило поймать мину лицом. Журавлёв сверху добавлял своё — едва в амбразуре мелькала каска, он снимал её раньше, чем пулемётчик успевал припасть к прицелу. Немец ответил так, как мы и рассчитывали: решил, что снизу опять лезут по тропе, и развернул стволы вниз, на подход, откуда ждал нового штурма.

Ну а мы спокойно добрались до расщелины. Она шла круто вверх, местами сужаясь так, что приходилось снимать оружие и вещмешки. Гацоев лез первым, находил опоры там, где их как будто и не было, и тянул за собой верёвку. Мы шли следом, гуськом, в темноте, и каждый слышал только собственное дыхание да сыплющуюся из-под чужих сапог крошку.

Новичкам было хуже всех. Сёмушкин лез, закусив губу, и я слышал, как он умножает и вычитает шепотом, чтоб не думать о пропасти под ногами. Гладков сорвал запотевшие очки вслед за Львом — все равно в такой темени от глаз нет толку. Пшённый пыхтел, но помалкивал — весь его гонор остался внизу, на утренней тропе, вместе со штрафниками. Аман шёл между ними, придерживал, подсказывал, куда ставить ногу, и они держались — за камень, за верёвку, за него.

На самом узком месте Гладков сорвался — нога соскользнула с обмёрзлого выступа, и он повис на руках над чёрным провалом, царапая камень, не находя опоры. Аман успел: поймал за шиворот, вдавил в стену и держал, пока тот не нащупал ногами уступ. Минометы затихли, но единичные выстрелы остались — с обеих сторон, просто для острастки.

С первыми лучами солнца расщелина как-то неожиданно закончилась, и перед нами открылась грубо выровненная площадка. Слева, в паре десятков метров — пара заложенных камнем проходом внутрь, справа — почти отвесная пропасть, спереди в небо уходит гора.

У местных гор вообще есть вершины?

Мы расселись на площадке отдыхать, а Льву пришлось работать. Ощупав кладку, он вяло улыбнулся:

— Ладно, лет через десять все равно бы осыпалось, а гора… Горе — царапина, — и взялся за дело.

— Объявляю конкурс, — заявил я. — На знание теории штурмовых действий.

Свои натренированы насколько возможно, новые свои — хуже, но кое-что усвоить успели.

— Победитель получит право первым выбрать трофеи из этой пещеры Алибабы, — кивнул я на кладку.

Народу понравилось, и после первых хоровых ответов получилось привить дисциплину — начали поднимать руки. К моменту, когда Лев закончил, закончили и мы — победил Гнатюк.

— Душу продал, — прищурился на него Гурьев.

— Да ладно, че ты, — отмахнулся довольный победитель. — За мной доберешь — я ж маленько.

Грохнули, спрятались в расщелине, и грохнула уже гора. С опаской косясь в небо, мы переждали пару секунд, и Дзагоев заорал:

— Ура-а-а!!!

— Ура-а-а!!! — подхватил я и по памяти, с закрытыми глазами, вбежал в курящийся каменной пылью, проем.

Открыв глаза, провел ППШ. Узкий коридор, слева — тупик, справа, как обещала память шестилетнего Дзагоева — галерея вдоль наружной стены, кельи по внутреннюю руку. Включив фонарь, я посветил — проход уходил вниз, лестницами к среднему ярусу. Пригнувшись, мы побежали вперед, а я бросил первую гранату — на лестницу, потому что гарнизон не может не среагировать даже под минометным огнем, который возобновился после взрыва на горе.

Почти одновременно с броском, справа, из кельи, выскочил немец, и Гацоев срезал его короткой очередью — я оглох раньше, чем взорвалась граната, и добавил свою очередь — за первым всегда приходит второй.

Я вёл галерею, Калюжный крыл кельи справа, Хасанов сел на колодец за спиной — держать низ, чтоб снизу не поднялись нам в затылок. Гацоев с тройкой ушёл параллельной галереей слева, отрезая. Проём — я мазнул по нему стволом: слева ниша, справа тьма. Граната ушла в тьму, ахнула — вошёл, пусто.

— Колодец вниз! — Я мотнул стволом. — Гнатюк, гранату — и следом!

Гнатюк бросил гранату в лестничный колодец. Рвануло почти не больно для звенящих ушей, и мы посыпались по ступеням в дым, на голоса.

Средний ярус встретил огнём. Из дыма, из галереи, ударил автомат — в упор, вслепую, но густо, и мы вжались в стены колодца, отступая. Пули били