Кавказ - Павел Смолин

Он не ответил — только кивнул и снова уставился в темноту.

Утром немец полез снова — злее вчерашнего, будто торопился взять аул, пока мы не вросли в камень окончательно. Дошло до гранат у крайних сакель, до того, что Гацоев со своими встретил их в проломах штыками и прикладами, и с полминуты в улочке шла та быстрая грязная работа, где стрелять уже некогда. Отбили и это. Позиция держала, Цораев клал точно, а держаться в камне мы умели. К полудню стало ясно, что в лоб аул им не взять, и накаты сделались реже, злее, короче.

Но лёгкой службы больше не было. Грубер остался при нас, невидимый, и за день взял ещё одного — тот старался не высовываться, но когда отбиваешь накат, порой не высунуться нельзя. Люди двигались по аулу пригнувшись, перебежками, коротко, и разговаривали вполголоса, будто он мог услышать. Я ловил себя на том, что сам, выходя из-за камня, считаю про себя шаги до следующего укрытия.

Высоту мы держали. Проход держали. Внизу по открывшейся тропе снова пошло к фронту то, ради чего всё затевалось. А над нами, за грядой, сидел человек с крестом на груди и сотней с лишним людей за спиной.

Журавлёв не спускался. Он ждал. И я поймал себя на скверной мысли: рано или поздно один из них двоих ошибётся — и очень не хотелось, чтоб первым оказался наш.

Глава 8

— Не верю я этой тишине, — второй день бурчал Дзагоев.

Всю ночь он проверял позиции, разговаривал с бойцами и вообще выполнял должностные обязанности командира на высшем уровне. Немец сидел тихо, а значит мог прийти в любой момент со свежими силами. Командир слушал ветер, глядел на затянутое низкой ватной хмарью небо и время от времени сплевывал себе под нони:

— Копят, шайтаны. Кулак собирает. И погода ломается — к утру заметет.

Дзагоев не ошибся, с середины ночи начал валить снег — густой, мокрый, чужой этим камням, и покрыл собой все: осыпь, мёртвые сакли, убитых, которых так и не убрали со склона. Стало по-настоящему холодно, той высокогорной стылостью, что пробирает не снаружи, а изнутри, до самых костей. Люди кутались в свое и трофейное, жались к тёплым камням и стволам, и всё равно к утру у половины зуб на зуб не попадал. Цораев ещё с вечера доложил, что мин у него осталось на один хороший накат, не больше, и с тех пор сидел над своими трубами мрачнее тучи, будто прикидывал, как растянуть последнее.

Совет командиров провели короткий, в темноте, у прикрытого камнями костерка. Ситуация такая же, как у меня всегда на этой войне — мин нет, патронов в обрез, а немец собирает всё, что есть — значит, встречать надо не огнём, которого мало, а камнем и терпением, которого пока хватало. Дзагоев стянул людей с тихих флангов к тем двум-трём местам, где немец полезет наверняка, и посадил их там кулаком. Гацоева с его взводом отвёл в резерв — затыкать, где прорвётся. Цораеву велел беречь последние мины на самые густые скопления врагов.

Подбили запасы — остатки патронов, два последних диска для ДПшек и одна жалкая пачка патронов к ним. Мерзлые сухари, кусочек закаменевшего от холода сала и фляга спирта — даже «для сугреву» нельзя, не работает это, особенно перед накатом.

— Даже не знал, что тут так бывает, — Гурьев подышал на пальцы. — Может немцы с собой зиму притащили?

Немецкий снайпер никуда не делся — даже в затишье, снег и холод лежал где-то вдалеке и работал. Хорошо работал, гнида — к полудню снег ненадолго прекратился, и снайпер снял еще одного — связного, которого Дзагоев отправил ко мне. Одиночный, с той же дальней гряды, и снова наповал. Парень упал в снег, и снег вокруг него начал медленно темнеть.

— Не убирать пока, — одернул я тех, кто попытался сунуться. — Не подставляйтесь. Стемнеет — заберём.

Убирать своих на глазах у этого стрелка значило класть рядом второго.

Немцы пошли в атаку поутру, и так, что стало ясно — они собрали все, что смогли. Сперва по аулу прошлась артиллерия — не миномёты, а что-то посерьёзнее, подтянутое за ночь. Сакли вздрагивали, с кровель сыпался камень пополам со снегом, и в этом грохоте мы вжались в стены и ждали, пока их пехота полезет под прикрытием разрывов.

Один снаряд лёг точно в крайнюю саклю справа, где сидело отделение с ручным пулемётом. Стена сложилась внутрь, и когда осело, оттуда больше не стреляли. Я послал двоих откопать, кого можно. Вытащили одного, оглушённого, засыпанного по грудь; за вторым и третьим лезть было уже некогда. Правый край на минуту оголился, и я латал дыру на ходу, перекидывая туда людей с тихого фланга.

Пехота полезла — гуще прежнего, тремя волнами, по всему подходу разом, чтоб мы не знали, куда бросать последнее.

— Цораев, придержи мины! — крикнул я в затишек. — Не трать на первую волну! Жди, пока сгрудятся!

Он придержал. Пулемёты работали с флангов, винтовки били с крайних сакель, первая волна легла на подходе — но за ней шла вторая, и немец впервые за эти дни не откатывался, а пёр, переступая через своих. Колька держал середину и держал зло — свою машину он знал как рояль, бил короткими, экономил патрон. Долгая карьера второго номера смогла быстро превратить пацана в толкового пулеметчика. Первая волна докатилась в центре до крайних камней, совсем близко: я высадил в набежавших весь диск ППШ, Калюжный рядом бил из Токарева, кто-то швырнул гранату. Отбили ближних, но дальние продолжали копиться и переть.

Тогда Цораев и высыпал последнее — весь остаток разом, по распадку, где скопилась вторая волна перед броском. Рвануло густо, коротко, страшно, и вторую волну смело. А больше мин у него не было.

— Всё, командир! — долетело из затишка. — Пусто!

— Понял! — отозвался я. — Спасибо и на том! Винтовку в руки теперь, калибр поменьше, но врага косит не хуже!

— И то верно!

Тяжелее всего пришлось на левом фланге — там, где и в прошлый раз, где камень пониже и подход положе. Немец нащупал это место и полез в него всей третьей волной, упорно, не считаясь с потерями. Левый фланг держал Пузырев. Грузный, простуженный, он всю оборону сипел и поминал немца нехорошим словом, а тут