Кавказ - Павел Смолин

class="p1">Роту подняли затемно. План был простой по замыслу и тяжёлый по исполнению. Фронтом командовал сам Дзагоев. Ему доставались пулемёты, основная масса роты и миномёты — чтобы с рассветом наделать как можно больше грохота и дыма и убедить немца, что вся беда идёт снизу, по склону. Миномётами заправлял приданный нам сержант — осетин Цораев, коренастый, неразговорчивый, с лицом, на котором никогда ничего не отражалось. Он осматривал свои трубы и плиты так, будто пересчитывал родню, и на людей глядел сквозь, как через пристрелочную таблицу.

— Дотянешь до гребня? — спросил я его.

— Дотяну, — ответил Цораев, подумал и добавил. — Если ветра не будет. Будет ветер — своих не положу, но и фрицу полегче станет.

Больше за все утро он и десятка слов не сказал, и мне это понравилось. В помощь Цораеву придали бойца — здоровенного парня по фамилии Баг, второгодка, невероятной силы и такой же неуклюжести. Он навьючил на себя две плиты и связку мин, под которой обычный человек сел бы на землю, и попёр в гору, как мул. По дороге он успел выронить флягу, зацепить котелком за камень так, что звон пошёл по всему распадку, и наступить Кольке на ногу.

— Баг, ты не боец, ты обвал, — сказал ему Бочкарёв, ротный наш балагур, отползая подальше. — Тебя в атаку не водить надо, а с горы спускать. Один скатишься — немца до моря сметёшь.

— Так я ж тихо, — удивился Баг.

— Тихо, — согласился Бочкарёв. — Как лавина.

Посмеялись вполголоса и полезли каждый в свою сторону. Дзагоев — вниз и в обход, к фронту. Я с ударной группой — в темноту, к северной скале.

Группу я взял малую, но зубастую: Гацоев проводником и первым номером, Хасанов, Аман, Калюжный, Колька с пулемётом и ещё семеро ротных, отобранных Дзагоевым. Гацоев шёл головным. Невысокий, коренастый, перебитая когда-то надвое бровь придавала лицу выражение вечного спокойного сомнения. Он не лез на кручу — он словно тек по ней речкой, находя опору там, где я видел голый камень, и читал тропу на десять шагов вперёд.

— Тут тихо, — сказал он мне у подножия скалы, задрав голову в темноту. — Камень живой, осыпь. Кто полезет шумно — того гора сама и сбросит. Идём медленно. Медленно — значит быстро.

Лезли долго. Скала была не отвесная, но близко к тому, и в темноте каждый выступ приходилось щупать пальцами, прежде чем доверить ему вес. Аман пыхтел сзади тяжелее всех — степняку высота давалась мукой, на подъёме он задыхался, хватал воздух ртом, но не отставал и не жаловался. Я слышал, как он считает про себя по-казахски, чтобы дышать ровно. Зато глаз у него и в потёмках работал лучше нашего — дважды он трогал меня за сапог и показывал вниз, где осыпь уходила в черноту, и я переставлял ногу, куда он указывал.

На полпути сорвался один из ротных — молодой, оступился на живой осыпи. Камень ушёл из-под ноги, и парень поехал вниз, в темноту, цепляясь за пустоту. Я успел только похолодеть. Но Гацоев, шедший ниже, перехватил его на излёте — вбил кулак в трещину, другой рукой поймал за ремень и держал, повиснув над чернотой, пока парень нашаривал опору. Ни звука. Ни один камень больше не покатился. Гацоев даже людей спасать умел тихо.

— Гора суетливых не любит, — выдохнул он, когда парня вытянули. — На ней есть тихие и есть мёртвые. Третьих нет.

Хасанов, уходивший вперёд, вернулся и тронул меня за плечо. Показал ладонью наверх, на полку: след. Немец сюда всё же заглядывал — не часто, но заглядывал. Значит, наверху мог сидеть секрет. Дальше пошли ещё тише.

К серому, неживому ещё рассвету мы вышли на полку под самым гребнем. Над нами, рукой подать, сидел немец — и пока не знал, что уже не один.

Рассвет пришёл со звуком. Внизу ударили миномёты Цораева — сухо, дробно, и первые мины легли по гребню, выбивая камень и дым. Тут же подхватили пулемёты, защёлкали винтовки, кто-то снизу заорал «ура» для острастки. Склон ожил, по нему пополз дым, и всё это шумело, грохотало, лезло вверх — ровно так, как немцу и полагалось ждать.

Немец ответил. Ответил он грамотно и зло. С гребня хлестнули пулемёты — не суетясь, короткими, прицельными очередями, по тем, кто высовывался. Они были выше, им было видно, и каждый, кто на склоне поднимал голову не там, тут же ее терял навсегда. Я лежал на полке сбоку и видел, как внизу, в дыму, дёрнулся и остался лежать один из наших, потом другой. Закон гор работал безотказно: кто выше — тот хозяин, и в лоб по такому склону можно гнать людей хоть до вечера, пока они не кончатся.

Но немец смотрел вниз. Весь, целиком, всеми стволами — вниз. А мы были сбоку и чуть выше, на той самой северной скале, куда, как он считал, человек пройти не может.

— Пора, — сказал я тихо.

Гацоев кивнул и пошёл первым. Над гребнем у них стоял боевой пост — двое в скальной щели, при пулемёте, прикрывали северный бок на всякий случай, без особого старания. На этот случай и был Гацоев.

Он перетёк через камни так, что я, глядя в упор, потерял его на секунду. Один из немцев что-то почуял, начал оборачиваться — и не успел. Гацоев снял его ножом снизу, под каску, и придержал, чтобы не звякнул, опуская. Второго в ту же секунду достал Хасанов — коротко, без замаха. Двое осели в щели, и пулемёт их так и остался смотреть в пустую северную тьму.

Мы перевалили гребень. Дальше была работа. Немецкие огневые сидели по фронту, лицом к склону, к Дзагоеву, спиной к нам — и мы вошли им в спину, в дым и грохот их собственного боя, за которым нас было не расслышать. Я бросил первую гранату в пулемётное гнездо, не глядя, по наитию, и оно замолчало. Колька положил длинную очередь вдоль траншеи, выкашивая тех, кто оборачивался. Калюжный бил из своего Токарева коротко и точно, как на стрельбище, выцеливая офицеров.

Немцы были хороши. Их застали врасплох, с тыла, в проигранном уже положении — а они не побежали. Они разворачивались, огрызались, дрались за каждый камень, за каждую щель в скале. Из бокового окопчика по нам ударил MP, и бил толково, прижал к земле половину группы.