Кавказ - Павел Смолин

К утру подморозило, и тот склон, что вчера прошли посуху, за ночь затянуло коркой льда — тонкой, прозрачной, предательской. Особенно худо пришлось на узком траверсе над обрывом, где тропа жалась к скале карнизом в две ладони. Гацоев шёл первым, рубил каблуком ступени, провешивал верёвку — где мог. Мы тянулись следом, цепляясь за камень, за верёвку, за что придётся.

Сорвался Чиж. Юркий, лёгкий, он и оскользнулся-то по-кошачьи — но лёд под ним поехал, нога ушла в пустоту, и Чиж с коротким вскриком повалился набок, к обрыву, заскрёб руками по гладкому льду, не находя зацепа.

Гацоев успел. Почти не глядя подлетел, сунул руку, поймал Чижа за шиворот, за лямку, дёрнул на себя, вжал в скалу. Они оба на миг повисли над пропастью, Гацоев держал, и я уже рванулся к ним — но горец устоял, выгреб, втащил Чижа обратно на карниз.

Несколько секунд оба лежали, вжавшись в камень, тяжело дыша. Чиж был белее снега.

— Цел? — спросил Гацоев.

— Цел, — просипел Чиж. — Мать честная. Цел.

— Под ноги смотри, муха. Лёд — он быстрого первым роняет. — Гацоев поднялся, отряхнул руки. — Дальше пошли. Тут стоять нельзя.

Дальше шли ещё медленнее, ещё сильнее цепляясь за каждый выступ. Но обошлось — спустились с проклятого траверса на тропу пошире, а там уже и под гору, в долину, к жилью.

В расположение вернулись к вечеру второго дня — вымотанные вусмерть, замерзшие, голодные, но полным составом и целые. В сакле Дзагоева мы с ним и Гацоевым расселись вокруг карты и нанесли и уточнили свежие пометки.

— Стало быть, через аул полезут, — подытожил Дзагоев, разглядывая карту. — Ну, теперь знаем. И мы это место знаем, и они. Кто первый закрепится, того и гора.

— Закрепимся? — спросил я.

— Прикажут — закрепимся. — Дзагоев свернул карту, поглядел на меня устало. — Ты вот что, капитан. Зелень свою хвали. Казах сегодня себя показал, и конопатый стерпел, не сорвался, хоть и рвался. Обвыкаются помаленьку. — Он усмехнулся. — А обвыкнуться им надо побыстрее. Чует моё сердце, скоро тут станет горячо.

Сердце у Дзагоева было битое, опытное. Такому я привык верить.

Глава 6

Высота не имела названия. На карте у неё был только номер — голая отметка с тремя цифрами, гора как гора — таких вокруг немеряно. Но эта высота нависала ровно над тропой, по которой к нам шло всё — патроны, жратва, пополнение — и пока на ней сидел немец, тропа простреливалась насквозь. Третьи сутки немцы там сидят.

— Вторые сутки не подвезти ничего, — озвучивал Тимаков, тыча карандашом в отметку. — Двух ездовых уже сняли. Высоту надо брать. К утру.

Начальник разведки дивизии был молод, чисто выбрит и говорил так, будто читал приказ с листа, даже когда листа не было. Я его видел впервые, но породу знал хорошо: такие любят чертить стрелы на карте и не любят считать, во что эти стрелы обходятся живым людям. Стрелка у него выходила красивая — прямо в лоб, по кратчайшей.

— В лоб не возьмём, — сказал я. — Положим роту и не возьмём. Они наверху, мы внизу, склон голый. Их там, может, взвод, но взвод егерей на готовой позиции приравнивается к роте.

— У вас приказ, капитан.

— У меня люди, — сказал я. — Приказ я выполню. Дайте выполнить с умом.

Тимаков поднял на меня глаза. В них было ровно столько тепла, сколько в той карте. Взгляд его скользнул по мне, остановился на груди — там, где должна висеть звезда Героя. Героя можно и послушать, верно?

— С умом, — повторил он. — Герои всегда с умом. Излагай.

Верно.

Я покосился на Дзагоева. Тот стоял рядом, мял в пальцах потухшую цигарку и в спор не лез, но по лицу было видно — думает о том же. Он эти горы знал как свою ладонь, и в лобовой штурм верил не больше моего.

— Высоту видно с трёх сторон, — сказал Дзагоев неторопливо. — А с четвёртой, с северной, скала. Они туда и не смотрят, там, по их разумению, человек не пройдёт. Человек обычный — не пройдёт. А мой Гацоев пройдёт.

— Вяжем их с фронта, — подхватил я. — Миномёты, пулемёты, шуму много, лезем будто в лоб. Они все стволы туда развернут. А группа в это время по скале выходит им в спину. Будет плохо, но так — справимся.

Тимаков помолчал. Постучал карандашом. Ему хотелось простой стрелки, а не этой возни со скалой, но возразить было нечего — своего плана, кроме «к утру и в лоб», у него не имелось.

— Под вашу ответственность, — сказал он наконец. — К утру высота должна быть наша. Не возьмёте — пойдёте в лоб, как сказано. Ясно?

— Яснее некуда, — сказал я.

Когда он ушёл, Дзагоев сплюнул табачную крошку и негромко проговорил:

— Молодой. В горах не воевал. Думает, гора — это та же равнина, только дыбом, — он усмехнулся в седые усы. — Ничего. Гора его научит. Гордых она первой ломает.

В тот же день, засветло, мы втроём — я, Дзагоев и Гацоев — выползли на соседний отрог, поглядеть на высоту вблизи. Лежали в камнях, смотрели в трофейные и штатные бинокли. Высота выглядела обманчиво-мирной: серый горб, осыпь, редкие кусты, но если знать, как смотреть, видны рукотворные следы.

— Вон, под скалой, пулемёт, — тихо говорил Гацоев, не отрываясь от бинокля. — И второй, левее, в камнях. Тропка натоптана, видишь? Туда им патроны носят. А там, у седловины, ещё гнездо, его сходу не возьмёшь.

Я считал за ним. Выходило три пулемётных точки по фронту, грамотно разнесённых, чтоб простреливать склон навстречу и накрест. В лоб по такому и роты не хватит. А северная скала, та самая, на которую немец не смотрел, отсюда и впрямь казалась неприступной — голый отвес в небо. Я поглядел на неё, потом на Гацоева.

— Пройдём?

— Пройдем, — сказал он так, будто речь шла о том, чтоб улицу перейти. — Я там козьей тропой ещё мальчишкой лазил. Немец её не знает. Немец карту читает, а гору не чует.