Кавказ - Павел Смолин

Слева, в скальной складке, держался их блиндаж — каменная нора под бревенчатым накатом, и оттуда били коротко, прицельно, не давая подняться. Лобовой там делать было нечего. Я махнул Калюжному и двоим ротным, мы обтекли складку понизу, и я закинул в нору две гранаты, одну за другой. Грохнуло глухо, повалил дым. Один немец выскочил наружу, обожжённый, без оружия, вскинул руки и заорал что-то про камрад и плен. В него стрелять не стали — сгодится в языки. Остальные из норы не вышли.

Баг шёл напролом. Он бросил миномётные плиты ещё на гребне, схватил чей-то карабин и попёр вперёд, как шёл в гору — не пригибаясь, не петляя, силой. Здоровый, страшный, он был на голову выше любого немца и казался неуязвимым просто из-за размера. Я крикнул ему — пригнись, но он не услышал.

Из дальней щели коротко простучал пулемёт. Баг качнулся, сделал ещё шаг по разгону и сел в камни. Винтовка выпала из рук. Он привалился спиной к скале, будто решил передохнуть, и больше не поднялся.

Я добил пулемётчика гранатой и пошёл дальше. Считать было некогда.

К тому времени, как фронтальная группа Дзагоева влезла наконец на гребень снизу, всё было кончено. Немцев на высоте оставалось десятка полтора, мы зажали их между собой и склоном, и они полегли почти все. Несколько человек ушли вниз, на ту сторону, прыгая по камням — их не преследовали, склон был чужой и опасный, а нам хватало своего. Но вслед постреляли, минус один.

Высота была взята. Дзагоев поднялся ко мне, тяжело дыша, обвёл взглядом гребень — дымящиеся огневые, раскиданные тела в серых накидках, наших, бредущих в дыму.

— Чисто сработали, — сказал он. — С той стороны они нас совсем не ждали.

— Не совсем чисто, — сказал я.

Он понял, кивнул. Снял фуражку, постоял.

Трофеи собирали быстро. Сняли оружие, патроны, гранаты — всё, что годилось, в горах каждый ствол на счету. Пулемёты их развернули в нашу сторону — пригодятся. Документы и бумаги, какие нашлись на офицерах, я велел собрать в мешок, для разведотдела. Снаряжение у немцев было доброе, тёплое, горное, и кое-что из него тут же пошло в дело — наверху, на голом гребне, под ветром, тёплая немецкая куртка не спрашивала, чья она была час назад.

Бага отнесли в сторону, положили под скалой, накрыли. Здоровый был, тяжёлый — тащили вчетвером. Я постоял над ним секунду и пошёл расставлять людей. Стоять было нельзя. Высоту мы взяли, но теперь нужно ее удержать.

Немцы пришли за реваншем через час. Сперва по гребню ударили их миномёты с соседней горы, потом из-за камней снизу, с той стороны, полезла пехота, накапливаясь в мёртвых зонах, грамотно, перебежками. Они хотели вернуть своё, и хотели всерьёз.

— Цораев! — заорал я. — По низине, перед гребнем, накрой!

Цораев уже работал. Он сидел на корточках за камнем, цедил поправки сквозь зубы своему расчёту, и мины его ложились ровно туда, где немец копился для броска. Я разогнал людей по гребню, развернул трофейные пулемёты вниз, и мы встретили их так, как они утром встречали нас — сверху, в упор, с готовой позиции.

Их накат захлебнулся на полпути по склону. Они залегли, потом откатились, потом полезли снова, упрямо, и снова откатились. Первый накат мы сбили, второй был злее. Цораев крикнул мне, не оборачиваясь, что мин осталось на три залпа, не больше. Три залпа он положит, а дальше — как знаешь.

Я перебегал по гребню от ствола к стволу, кидал гранаты под скалу, орал, стрелял, и в голове было пусто и звонко, как всегда в такие минуты, когда время сжимается и остаётся только то, что в трёх шагах. Где-то на краю немец просочился в мёртвую зону, под самый камень, куда миномёт уже не доставал, и полез в упор. Там дрогнули, попятились. Я метнулся туда, свалил гранатой переднего, заорал на своих матом, и край удержали — на трёх гранатах и злости.

Бочкарёв держал левый край с пулемётом. Я пробегал мимо, он что-то крикнул мне вслед — не разобрал что, но по голосу было что-то про немца и про лопату. Я махнул рукой, не оборачиваясь, и побежал дальше, на правый край, где немец поднажал.

Когда я вернулся на левый, через несколько минут, пулемёт молчал. Бочкарёв лежал за ним, навалившись грудью на приклад. Рядом возился боец, тянул его за плечо, звал. Я отодвинул бойца, сам встал к пулемёту и дал длинную по склону, по серым, что опять полезли. Договаривать было нечего и не с кем.

Контратаку мы отбили. Немец оставил на склоне своих и ушёл вниз, в камни, зализывать раны и подтягивать подкрепления. К полудню мы окончательно закрепились на высоту, тропа внизу открылась, и по ней потянулись наконец повозки с тем, ради чего всё и затевалось — с патронами и хлебом.

Я стоял на гребне, на обозначенной тремя цифрами высоте, и смотрел вверх. Туда, где за этой высотой громоздилась следующая, выше, а за ней ещё, и ещё, уходя в снег и облака, к настоящим перевалам, до которых мы пока и не добрались. Эта безымянная высота стоила нам минимум двоих, потому что о других потерях я Дзагоева пока не спросил. А там, наверху, где начинался настоящий лёд, нас ждали горы, рядом с которыми эта была разминкой.

Я снял с пулемёта руки и пошёл узнавать, сколько нас осталось.

Глава 7

На взятой высоте нас сменили на третьи сутки. Пришла пехота из резерва, влезла в наши же ячейки, и хмурый немолодой капитан принял отметку с тремя цифрами так, будто мы отдавали ему не гору, а старый долг. Держать её теперь его забота, а у нас нашлась своя.

Дзагоев вернулся из штаба к полудню, собрал взводных и без предисловий развернул карту.

— Аул помните? — спросил он. — Мёртвый, с башней. Где я велел вам каждый камень запоминать.

Я помнил.

— Немец полез, как я и говорил. Через аул, — Дзагоев провёл пальцем по карте, от перевала вниз. — Приказ: занять и держать. Держим аул — держим проход. Отдадим — немец вытечет в долину, и тогда уже не мы его считать будем, а он нас.

К аулу вышли к вечеру и заняли его без единого выстрела —