Кавказ - Павел Смолин

— Кисет гони! — заорал Колька.

— Так нечестно, — отдувался Гурьев, тряся отдавленной рукой. — Я с дороги, выдохся. Вот отдышимся — переборемся, тогда поглядим.

— Слыхали отговорку? — хохотал Гнатюк, довольный, как слон. — Завсегда так: проиграл — значит, с дороги. Плитку, товарищ лейтенант.

Петро со вздохом полез за трофейным шоколадом. Посмеялись, тут же разделили и умяли выигрыш, погалдели, и словно снег вокруг перестал быть холодным. Дзагоев дал десять минут на это веселье и повел нас дальше.

К старому аулу мы вышли под вечер. Он лепился к склону над ущельем — десятка два каменных саклей, серых, слепых, с провалившимися кое-где кровлями. И башня. Высокая, четырёхгранная, сложенная из дикого камня, она торчала над аулом, как обломанный зуб — верхушка осыпалась, в боку зияла рваная дыра.

— Пусто, — заявил Поляков, озираясь. — Бросили, что ли?

— Бросили, — кивнул Дзагоев.

Он шёл по мёртвой улочке медленно, и лицо у него было не такое, как всегда.

— Давно, — продолжил он. — Народ вниз спустился, в долины, ещё до войны. А раньше тут жили. Крепко жили.

Он остановился у башни, тронул ладонью щербатый камень.

— Видишь дыру? Это не время. Это пушка. Царская, — он помолчал. — Деды наши тут против войска царева бились. При Шамиле ещё. Заперлись в башне, лестницы убрали — её ж так строили, чтоб снизу не взять, вход высоко, на верёвках поднимались. Долго держались. А потом подвезли пушку, и всё. Камень — он против человека крепок, а против пушки нет.

— И что, всех? — тихо спросил Поляков.

— Кого побили, кто ушёл. Род пресёкся, — Дзагоев похлопал по камню, как по плечу старого знакомого. — Вот тебе и наука, конопатый. Любую крепость можно взять, была бы пушка да терпение. Запомни. Может, пригодится.

А Хасанов меж тем отошёл к крайней сакле и вдруг присвистнул негромко.

— Командир. Сюда глянь.

Я подошёл. У стены, в затишке, чернело кострище. Хасанов поворошил золу носком сапога — холодная, но не старая. Рядом валялись пара немецких окурков, смятая жестянка из-под консервов с чужими буквами.

— Дня три-четыре, — сказал Хасанов. — Стояли тут. Не наши, ясно.

— Егеря, — подтвердил подошедший Гацоев, присев над кострищем. — Малой группой. Тоже тропу смотрят, — он поднял глаза на Дзагоева. — Ходят они здесь, командир. Облюбовали место.

Дзагоев помрачнел.

— Вот и узнали, что хотели, — решил он. — Немец сюда нацелился. Через этот аул и полезет, как припрёт, — он оглядел мёртвые сакли уже другим, цепким взглядом. — Запоминайте, бойцы. Каждый камень запоминайте. Придётся нам сюда ещё вернуться, и не на прогулку.

Ночевать встали выше аула, в распадке, под прикрытием скал — в самом ауле Дзагоев останавливаться не велел, мало ли кто туда наведывается. Костёр развели крохотный, в яме, прикрыли камнями, чтоб огня снизу не видать. Грелись больше друг об друга да об горячий котелок. Высоту я теперь и сам чуял — в висках постукивало, нос клевал словно сам собой, состояние — мутное.

Среди ночи завозился Поляков. Стянул сапог, начал испуганно тереть ступню.

— Командир… нога. Не чую её. Белая вся, чужая какая-то.

Дзагоев подсел, пощупал, нахмурился.

— Отморозил. В мокрой портянке уснул? — Поляков виновато кивнул. — Эх, голова. В горах ноги — первое дело, дороже головы. Сгноишь ноги — не вояка, обуза, тащи тебя потом, — ругаться дальше он не стал, велел коротко. — Сымай второй. Оба давай сюда.

И сунул босые Поляковы ступни себе под мышки, к голому телу, под бурку.

— Сиди так, грейся. Снегом тереть не смей — кожу сдерёшь, хуже будет. И водкой не смей, дурь это. Только живое тепло, — он обвёл глазами остальную зелень. — А вы мотайте на ус: на ночь портянки сушить, хоть на брюхе под рубахой. Мокрая нога в горах — мёртвая нога.

Поляков сидел пунцовый, грея ноги о командира роты, и не знал, куда глаза девать. Мужики посмеивались, но беззлобно — с каждым могло случиться.

— Не журись, конопатый, — утешил Гнатюк. — Зато до старости запомнишь. Нога — она память долгая.

Через час чувствительность к пальцам вернулась, обошлось без беды. Поляков намотал просушенные у бока портянки и зарёкся спать обутым в мокром.

Выставили часовых, сменами. Под утро, в самой глухой час, на посту стоял Аман — его, отдышавшегося, как раз поставили слушать темноту, благо ухо и глаз у него и в горняшке остались что надо.

Он и поднял нас. Не криком — подполз, тронул меня за плечо, выдохнул в самое ухо:

— Командир. Внизу. Идут.

Я мигом сбросил дрёму. Прислушался — тихо. Глянул вниз, в темноту, — ничего.

— Где?

— В ауле. Шевелятся. Я слышал — камень стукнул, железо звякнуло. Люди там.

Я разбудил Дзагоева, Гацоева, поднял остальных — тихо, по цепочке, ладонью по плечу. Залегли за камнями, ощетинились стволами в темноту, затаились. Минуту лежали, другую. И точно — снизу, из мёртвого аула, донеслось: шорох, приглушённый голос, скрип. Чужая речь. Егеря. Та самая малая группа, что тропу смотрит — вернулась на облюбованное место ночевать.

Поляков рядом со мной засопел, заёрзал, потянул было карабин к плечу — молодой, кровь горячая, в первый раз враг так близко в темноте.

— Лежи, — выдохнул я ему в ухо, придавив ствол ладонью. — Не дыши даже.

— Так вот же они, командир, — зашептал он. — Подойти да накрыть…

— Цыц. Нас сюда не за тем послали. Хер знает, сколько их там. Нашумим — сами ляжем без толку. Лежи и не дёргайся.

Поляков сглотнул, замер. Мы лежали и слушали, как внизу, в двух сотнях шагов, устраивается на ночлег враг — ничего не подозревая, переговариваясь вполголоса, гремя котелками. Палец чесался у всех, не у одного Полякова. Но Дзагоев лежал как камень, и я лежал, и потому лежали все.

Под утро егеря снизу так же тихо снялись и ушли вниз по тропе, не узнав, что всю ночь ночевали под чужими стволами. А мы выдохнули.

— Молодец, казах, — сказал Дзагоев Аману, и в голосе его было то, чего он зря не раздавал. — Высоту ты пока не одолел. А вот уши да глаза твои сегодня всех нас спасли. Гора одно отнимет — другое оставит. Вот ты этим, оставленным, и силён.

Аман зарделся и