Кавказ - Павел Смолин

немца там пока не было, только следы: он приглядывался к месту так же, как когда-то мы. Мёртвые сакли, слепые окна, осыпавшиеся кровли. Башня торчала над улочкой обломанным зубом, всё так же пробитая в боку старой пушкой. При Шамиле её взяли пушкой и терпением. Нам оставалось надеяться, что немцы решат обойтись без пушек.

Оборону мы с Дзагоевым планировали дотемна. Крайние сакли, что смотрели на подход — под огневые: камень в аршин толщиной держит пулю лучше любого бруствера. Пулемёты по флангам, с возможностью перекрестного огня. Цораев увёл миномёты за гребешок улочки, в затишек, откуда мог класть по подходу, сам оставаясь невидимым. Где камня не хватало, ковыряли окопчики. Всё как учили, только учили на равнине, а тут каждый камень норовил лечь по-своему.

Господствующую высоту над аулом — тот самый отрог, с которого мы когда-то разглядывали немецкое кострище — я отдал Журавлёву. Лучший наш стрелок, неразговорчивый, с оптикой на винтовке, он и без приказа знал, куда идти. Забрал в пару Хасанова, за его глаз, взял сухарей на сутки, воды и ушёл наверх ещё засветло. Сверху ему открывался и аул, и подходы, и дальше — откуда придёт немец. Глаза роты сели над ротой.

Немец пришёл наутро. Полез грамотно, без спешки: сперва накрыл аул миномётами, загнал нас в камень, а под разрывы пустил пехоту — егерей, короткими перебежками, от валуна к валуну, накапливаясь в складках подхода. Я сидел в крайней сакле, у пролома, смотрел, как серые тени перетекают снизу вверх, и ждал, пока их наберётся достаточно, чтоб Цораеву было по кому работать.

— Цораев! — крикнул я в сторону затишка. — По распадку, где сходятся!

Мины пошли через минуту. Первая легла с недолётом, вторая — точно в распадок, где егеря сбились перед броском, и там сразу стало тесно и страшно. Пулемёты ударили с флангов, перекрестно, как и планировали. Накат сломался, не дойдя до крайних сакель полсотни шагов.

На левом фланге егеря всё же прорвались ближе — десяток, накоротке, от камня к камню. Там держал Пузырёв со своим дегтярём, грузный, простуженный, весь бой поминавший немца недобрым словом. Он подпустил их вплотную и срезал длинной, во весь диск, зло и без разбора, а Гурьев с Гнатюком добили гранатами тех, кто залёг в мёртвой зоне. Левый фланг устоял.

Егеря откатились, оставив на подходе своих — неподвижные серые комки среди камней.

— Грамотно лезут, — сказал подошедший Дзагоев, вытирая лицо. — И грамотно уходят.

— Вернутся, — предположил я.

— Вернутся, — согласился он. — Такие место просто так не бросают.

Мы обошли позиции, поправили, чего требовалось, перераспределили патроны с гранатами. Внизу, на подходе, лежали мертвые враги, и до них пока было не добраться — немец наверняка держал склон под прицелом. Подождём.

К полудню бой затих, и в затишье люди чуть расслабились — кто жевал, кто дремал в тени сакли, кто, пригибаясь, перебегал от камня к камню по своим делам. Поляков возился у пролома в соседней сакле, конопатый, рыжий, в шинели не по росту — таскал цинки, суетился, рвался быть полезным. Необстрелянный ещё, он и в бою держался так, будто ему не терпелось всё сделать разом и всё правильно.

Он поднялся — на секунду, во весь рост, глянуть вниз, на убитых немцев, и в ту же секунду его отбросило назад, на камни. Далеко где-то, на пределе слуха, коротко треснуло — и всё.

Я подполз. Поляков лежал навзничь, и помочь ему было уже нечем. Аккуратная тёмная точка под ключицей, навылет. Стреляли издалека, сверху и сбоку. Протянув руку, я закрыл пацану глаза. Что же ты так?

— Шальная, — неуверенно сказал кто-то рядом. — Срикошетило от камня, бывает.

Шальная так не ложится — под ключицу, навылет, с далеким-предалеким хлопком.

— А может и не шальная, — повернулся я к бойцам. — Не высовываемся — возможен снайпер.

Через полчаса свалило второго — бойца из ротных, немолодого уже, осторожного, из тех, кто зря не высовывается. Он приподнялся передать флягу, и его достали так же чисто, в грудь, с той же невозможной стороны. И вот тут по аулу пошёл шёпот.

— Снайпер, — скривившись, заключил Калюжный, вжимаясь в камень. — Один. Работает.

Все головы разом ушли вниз. Люди перестали перебегать в рост, поползли. Аул, минуту назад просто усталый, сделался местом, где нельзя поднять голову.

— Помните того фрица? — спросил Калюжный, не поднимая головы. — Из дневника, что Лев читал? Легендарного, что бьёт, где и цели не разглядеть. Мы ещё ржали.

Никто не отозвался. Ржать расхотелось. Сверху, с журавлёвской высоты, скатился связной — на карачках, красный, запыхавшийся.

— Товарищ капитан. Журавлёв велел передать: стрелка не видит. Бьёт с предела, откуда-то с той гряды, дальше немецких порядков. Меняет лёжку после каждого выстрела, вспышку не поймать. Журавлёв сказал — будет ждать, рано или поздно тот ошибётся.

— Пусть ждёт, — сказал я. — И пусть сам не отсвечивает. Он там теперь такая же цель.

Связной кивнул и уполз обратно. А я подумал, что отправил Журавлёва на ту высоту как охотника, а вышло — посадил под тот же прицел. Но снимать его было нельзя. Кроме него, этого стрелка нам ловить некем.

Ловить вслепую было бесполезно, и я решил дать стрелку цель.

В крайней сакле мы с Калюжным приладили на палку немецкую каску и обрывок серой шинели — грубое чучело, издали сойдёт за зазевавшегося бойца. Замысел был стар как война: подсунуть приманку, заставить стрелка выстрелить, а Журавлёву сверху поймать вспышку или движение и наконец засечь, откуда бьют. Связного я снова послал наверх — предупредить: жди, сейчас поднимем.

— Только не жалей каску, Васько, — хмыкнул Калюжный, пристраивая палку к пролому. — Сейчас он ей темечко и продырявит.

— На то и расчёт.

Мы дали чучелу выглянуть — медленно, будто человек осторожно приподнялся посмотреть. Секунду ничего. Другую. А потом каску сорвало с палки и швырнуло в глубину сакли, и звук выстрела пришёл с той же дальней гряды. Мы вжались в камень. Каска валялась в углу с рваной дырой над самым «виском».

А наверху, на отроге, Журавлёв ждал этой секунды весь день. Он лежал в лёжке из плоских камней с самого рассвета, не шевелясь, и Хасанов рядом — вторые глаза, восьмикратная труба к глазу. Они разбили дальнюю гряду на квадраты и вычёсывали её квадрат за квадратом, час за часом, ища то,