Кавказ - Павел Смолин

class="p1">Я прямо на бегу огрызался из ППШ длинными, почти не целясь, на подавление. Гурьев поддерживал из МП, Равиль морщился — столько целей за спинами, а остановиться даже на секунду нельзя. Мы свалились в русло, в мёртвую зону, и покатились по нему прочь, а языка даже подгонять не приходилось — пулям в темноте без разницы, чья на человеке форма.

Отдышались уже у своих. Кузнецов сидел, отдувался, и на здоровенном чумазом лице его было написано то же, что в поле после танка — тихое удивление, что смог.

Язык оказался разговорчивым. Лев присел перед ним на корточки, поправил очки на бечёвке и заговорил тихо, почти по-домашнему, а немец, часто моргая, выкладывал всё, что знал. Лев переводил, не поднимая головы:

— Штурм на рассвете. Этот участок, устье балки. Пехотный полк, при нём дивизион самоходок и рота танков вторым эшелоном. Пойдут, как рассветёт настолько, чтоб видеть цель. Обещали авиацию, если погода даст.

— Погода не даст, — я глянул на низкое, набрякшее небо. — Уже подарок.

Немец что-то добавил, торопливо, заискивающе. Лев усмехнулся углом рта.

— Спрашивает, правда ли, что пленных у нас расстреливают.

— Скажи — работать будет, домой вернётся, — я поднялся. — И пусть людей по фюреру своему не мерит.

Дзагоев ушёл докладывать в штаб, поручив мне скучную часть — изложить всё то, что он изложит устно, в письменном виде: что видели, сколько насчитали, откуда ждать, чем усилен. Наш полк зашевелился ещё в темноте, забегали связные, потянулись к переднему краю расчёты. Знать заранее, где тебя ударят — половина боя. Вторую половину предстояло отработать своими руками.

* * *

Перед рассветом село затихло так, что было слышно, как оседает снег с обломанной ветки. Роту растянули по левому краю участка, встык с пехотой полка, по разбитым хатам и наспех подновленным окопам. Цораев со своими выкатил миномёты в лощинку за огородами и пристреливался по нашим же вешкам — по тем рубежам, что мы засекли ночью: устье балки, брод, изгиб дороги. Он цедил поправки сквозь зубы, глядя на мир как сквозь пристрелочную таблицу, и я знал: когда немец пойдёт, мины лягут туда, куда надо, а не туда, куда придётся.

— Пристрелялся? — спросил я, проходя мимо.

— По трём рубежам, — процедил Батраз, не оборачиваясь. — Пойдут — накрою.

Я прошёл по линии, приглядываясь к своим. Мужики ждали каждый по-своему: кто дул на пальцы, кто в сотый раз перебирал патроны, кто просто смотрел в серую муть перед бруствером. Пантелей сидел на дне окопа, привалившись к стенке, и дремал с открытым ртом, как умеют только старики, повидавшие не одну войну. Колька в своём отделении хорохорился перед зеленью, показывал, куда класть гранаты, куда бутылки, и голос у новоиспечённого ефрейтора чуть подрагивал — не от страха, от важности.

— Не части, — сказал я ему тихо, чтоб не слышали салаги. — Подпускай ближе, чем хочется. И сам не геройствуй, ты теперь за них в ответе.

— Понял, командир, — кивнул он, разом посерьёзнев.

Гурьев рядом со мной прищурился на светлеющий восток.

— Ну, давай уже, зараза, — буркнул он. — Ждать хуже, чем драться.

Немец, понятное дело, не услышал, но дал. Сперва — арта: долгая, тяжёлая, перепахивающая передний край. Я вжался в окоп, накрыл голову руками, слушал, как земля прыгает и охает вокруг, и считал про себя — обычно вал длится, пока не выложат норму. Норму они выложили щедро. Один снаряд лёг так близко, что стенку окопа выдавило внутрь, засыпало ноги, обдало горячей вонью толовой гари. Потом огонь пополз в глубину, отсекая наши тылы, и в наступившей звенящей паузе от балки долетел гул и лязг.

— Идут! — крикнули слева.

Пошли по всей ширине устья: пехота накатом, за ней, переваливаясь через воронки, самоходки. Серые фигурки бежали пригнувшись, разворачиваясь в цепь, и над ними стлался крик — «Los! Los!». Я поймал в прицел «Мосинки» переднего, повёл, взял на полкорпуса вперёд и нажал спуск. Отдача толкнула в плечо. Есть. Рядом ударил пулемёт Колькиного отделения, застучали винтовки по всей линии.

— Цораев! — гаркнул я в сторону лощинки, хотя он и без меня всё видел.

Батраз накрыл. Брод — первый пристрелянный рубеж — вскипел разрывами прямо в гуще накатывающей пехоты, точно, как обещал. Цепь споткнулась, залегла, кого-то раскидало, накат сбился с темпа. Ночная разведка принесла первые плоды, а я на секунду ощутил ту сухую рабочую радость, которая бывает, когда расчёт сходится.

Но самоходки катили дальше, а пехота, отлежавшись, снова полезла — злее. Бой навалился на село и рассыпался на куски: тут отбивают, там прорвались, где-то уже гранаты и мат в упор. Я побежал по линии, от очага к очагу, туда, где горячее.

Самоходка вылезла из дыма боком к угловой хате, где сидел с бутылками расчёт. Один боец поднялся в окне, метнул на моторное — и промахнулся, стекло разбилось о лобовую броню, смесь растопила снег. Машина довернула и смела окно вместе с бойцом. Другую самоходку поймал противотанковый расчёт полка — ударили в борт, под рубку, она встала, окуталась дымом, и экипаж, полезший наружу, лёг под винтовками и автоматами, не пробежав и трёх шагов.

Хасанов работал из своего угла ровно и незаметно, если не знать, как смотреть. Я знал, и видел, как ложатся те, кто высовывается или командует: пулемётчика, высунувшего из-за щитка лишний сантиметр каски, махавшего рукой унтера, наводчика у бортового люка. Винтовка Тимофея в чужих руках делала ту же работу, что и при хозяине — тихую, точную, смертельную. Тимофей бы, наверное, хмыкнул в усы.

Пехота меж тем просочилась по огородам, в обход левого края, туда, где линия редела после арты. Аман поймал меня за рукав, ткнул пальцем.

— Командир! Обходят, между хат ползут!

Я крикнул Гацоеву. Тот со своими метнулся наперехват, и в мешанине сараев и плетней завязалась короткая свалка — с выстрелами почти в упор, саперными лопатками, ножами и штыками. Гацоев вынырнул из неё один, отряхиваясь, левый край устоял, но двоих наших там оставили лежать.

А в центре линия едва не лопнула. Немец, потеряв броню, погнал пехоту в лоб, густо, и передние вломились в крайние хаты, где сидела наша молодёжь. Я услышал, как крик там сменился с нашего на чужой, и понял — продавили.

— За мной, кто есть! — я выдернул из-за пояса гранату и рванул туда.

Со мной пошли те,