Последний - Виктор Стягъ

свои оптики. В ветках висел плотный туман. Я замер у корявого ствола. Звук выскочил сбоку не топот сапога и не хруст сушняка, а сухой щелчок пружины, когда срывается зацеп духовой трубки. Я сходу шагнул влево, уводя шею с линии выстрела, но плечо задело ветку и смазало вектор. Что-то упруго чиркнуло у воротника. Ощущение как от укола иголкой или укуса овода царапина в миллиметр, без крови. Палец нащупал на коже точку сукровицы и сухую серую пыльцу.

В камышах заскрипел валежник. Шорох сместился вправо, потом влево, и затих. Я ждал звука удаляющихся ног. Не дождался. Тишина стояла плотная, с привкусом мокрой извести. Я сделал шаг. Ноги слушались. Ещё один. Ноги слушались. Значит, не ушёл. Секунд через пятнадцать под кожей закололо. Вместо онемения от обычного яда от шеи по сонной артерии в грудь побежал сухой жгучий огонь. Организм не успел выставить блок: это был не удар клинка и не магический гул. Лекари Оболенских смешали вытяжку болиголова с гадючьей желчью, и токсин ударил прямо по митохондриям. Вместо паралича яд запустил дикий, неуправляемый разгон обмена веществ. Клетки принялись ломать алкалоид с четырехкратной скоростью, превращая отраву в разгонный катализатор.

Пульс сорвался с пятидесяти восьми в частую дробь сто сорок, сто семьдесят, двести ударов. Температура под сукном подскочила до тридцати девяти за полминуты. Кожу залил липкий ледяной пот, бедра и спину затрясло в мелких судорогах. Расход энергии взлетел до четырех тысяч килокалорий в час. При таком горении двухтысячный запас гликогена сгорал за несколько часов. Я отпустил ствол бузины. Пыльца на воротнике пахла горько, с металлическим привкусом, как раскаленная медная стружка. Болиголов с гадючьей желчью. Я знал этот запах: на планетоиде так пахла регенерационная ванна после процедуры. Сжал кулак. Разжал. На четвертом повторе мизинец дернулся и не вернулся. Моторика падала. Я потер точку укола: кожа горячая, сухая, без отека. Токсин шел сразу в кровь. Солнце стояло низко, тень от вала тянулась на восток. До бытовки двести метров. Запас гликогена шесть часов. При четырех тысячах в час. Но шесть часов мне не дали. Стрелок за валом ждал, что я рухну. Когда не рухну подаст сигнал. Медицинская группа Оболенских стояла в готовности.

От города до тракта сорок минут рысью. Если стрелок уже послал голубя или зажег сигнальный дымок, у меня не больше двадцати минут. Может, пятнадцать. Я сделал первый шаг. Считая резерв печени, у меня оставалось максимум шесть часов до отмирания клеток мозга и отказа сердца. Но сначала меня заберут Оболенские. И тут по затылку ударила фантомная боль. Не короткая двухсекундная игла, а сплошной сухой огонь вдоль позвоночника. Десять секунд дикого жжения под черепом и на десятой секунде спазм не отпустил. Боль застряла в затылочных узлах, сжав челюсти до треска. Степной туман перед глазами раздвинулся, уступив место воспоминанию. Дверь лязгнула, люминесценция погасла. Тишина ледяного одиночного бокса на планетоиде за секунду до того, как автоматика запустит проверку на выживание. Под босыми ногами проступил ледяной бетон камеры, покрытый инеем. Холод жег пятки, поднимаясь к коленям и мешаясь с ядовитым жаром в жилах. Сквозь звон в ушах пробился плоский голос за перегородкой единственный звук, который я считал старым сном: «Пусть в неволе, но он должен выжить. Он последний».

Я стоял у бузины, навалившись грудью на известняковый вал. Пальцы съезжали по известняку прямо в белую грязь. Холод каменной камеры все еще держал ноги, мешаясь с жаром в крови. Из горла со свистом вылетал пар. Вызванная ядом реакция выжигала остатки сахара, внутренний градусник под сукном поднялся за тридцать девять, а ноги затрясло, и при попытке встать колени просто подломились. Я опустился боком на вал и уперся локтем в мел. Ладонь одеревенела, так что деревянная рукоять ножа ощущалась сухим обрубком. Четырехтысячный расход жег гликоген в печени, а зрение стягивалось в темный узкий кружок. В ушах звенело без остановки плотно и ровно, словно рядом гудел под нагрузкой трансформатор. Я оторвал спину от известнякового вала и сделал шаг. Нога сразу по щиколотку ушла в жирный суглинок. Замотало так, что удерживать равновесие приходилось ценой диких усилий. Возле развалин второй печи ноги перестали слушаться окончательно. Левое колено просто подломилось. Я плечом протаранил кирпичную стенку: на кафтане осталась широкая алая полоса, а на голову с падающего козырька посыпалась сухая известка.

Уперся рукой. Кирпич ледяной, шершавый, мелкая крошка моментально въелась в кожу между пальцами. Правая нога ниже колена превратилась в сухую деревяшку. Я волочил ее след за собой, собирая носком комья грязи. До третьей печи оставалось метров пятьдесят. Я считал шаги, но сбивался. На каком-то зацепился за торчащий из отвала корень и впечатался на четвереньки. Ладони провалились в щелочную лужу. Кожу с тыльной стороны кистей тут же зажгло сильно, будто свежей крапивой. Я выдернул руки, вытер о кафтан. На сукне остались белые разводы. Дыхание шло рывками, с хрипом, воздух не насыщал. Ребра ходили ходуном, сердце колотилось о грудную клетку с частотой двухсот ударов. Зрение сузилось до туннеля: темная дыра бытовки в центре, белое марево по краям. Ноги двигались сами, без команды, на остатках гликогена. За спиной, у вала, хрустнула ветка. Один раз.

Двести метров до бытовки растянулись на десять минут. Воздух шел с сипом и хрипом. На подступах к третьей печи ноги отказали окончательно, и я рухнул на колени прямо перед дощатой дверью, выбив засов полным весом тела. Дверь с треском влетела внутрь. Глиняный горшок у Дашки выскочил из рук и с оглушительным звоном разлетелся о каменный пол, залив сухую солому кипящим отваром козьей ивы. От разлитого отвара в холодном воздухе подвала встал густой травяной пар.

— Эшер!

Мирон с криком бросился ко мне через всю бытовку, подхватывая за подмышки. Селиван отшатнулся к печи, онемев от страха и уронив железную кочергу на угли. Кочерга звякнула о раскаленные камни, подняв сноп мелких искр. Я валился на бок, уткнувшись щекой в белую известковую пыль пола. Лицо горело, под кожей выступали бурые пятна, с посиневших губ густо текла липкая слюна, а все тело сотрясал мелкий непрерывный спазм.

Дашка грохнулась на колени рядом, рывком развернула меня и ткнула двумя пальцами в жилу на шее. И сразу отдернула руку, будто в печную заслонку ткнулась.

— Горит, — выдохнула знахарка. Её обычно сухие, неживые глаза дико округлились. — Он изнутри пылает! А пульс молотит, аж грудь трещит!

Она с треском сдернула ворот моего кафтана и въелась взглядом в шею. Под самым ухом