Последний - Виктор Стягъ

Делал компактный метатель на предплечье — такой, чтобы совсем не выделялся под суконным рукавом.

С калёнкой пришлось повозиться. Напильник едва цеплял сталь, снимая мелкую пыль, но тугую двухвитковую пружину я всё-таки выжал. Направляющим желобом послужила медно-латунная трубка от духовушки следопыта — расточил ее канал изнутри ровно под четырёхмиллиметровые гранёные иглы.

Спусковой замок посадил на калёный зацеп с чутким, почти волосяным ходом, а стальной корд от него вывел петелькой к среднему пальцу. Часа три ушло только на то, чтобы всё пригнать и заставить работать без сбоев.

Между делом собрали и первые фильтры для защиты лёгких. Берёзовый уголь из печки растолкли в мелкую крошку, прогнали через конопляную холстину и плотно уложили между двумя дисками из стёганого конского волоса.

Фильтры монтировались в плотные кожаные намордники, закрывавшие нос и губы.

Я проверил работу пускового замка метателя. Сухой, чёткий щелчок — пружина распрямилась, и гранёная стальная игла намертво вонзилась в сосновую плаху в пяти метрах от стола, пробив дерево на три сантиметра.

Прототип был полностью готов к полевым испытаниям.

К полуночи туман над южным трактом стал совсем плотным. Я вышел к постоялому двору «Старый Сквозняк» один, оставив Мирона с Селиваном на охране черепичного двора.

Постоялый двор представлял собой двухэтажное каменное здание с высоким забором и крытым хозяйственным двором. В окнах второго этажа горели масляные лампы, а у ворот стояли две телеги с рогожными тюками, от которых остро несло сушёной беленой и болотным дегтем.

Я обследовал периметр за две минуты.

У ворот дежурили двое караульных в серых армяках с дубинами. На закрытом дворе стояли ещё двое с арбалетами. Внутри бытовки первого этажа горел светильник — там за дубовым столом сидел сам мастер Герасим, разливая тёмную вытяжку из стеклянной реторты по медным флаконам.

Входить в открытый бой или устраивать массовую ликвидацию в мои планы не входило. Мне требовалось провести точечную демонстрацию силы и донести до руководства Оболенских неизбежность их уничтожения в случае повторных атак.

Я скользнул через боковую калитку хозяйственного двора.

Включение пикового режима ускорения — ровно шесть секунд.

Первый импульс в три секунды: я снял двух караульных во дворе до того, как они успели вскинуть арбалеты. Левый локоть сбил прицел первого, а короткий боковой удар основания ладони в нижнюю челюсть отключил его сознание. Второму я просто выкрутил запястье, выбив оружие из рук и сломав пальцы на спусковом зацепе.

Второй импульс в три секунды: выбивание деревянной задвижки бытовки, зачистка караульного у дверей и рывок к столу провизора.

Мастер Герасим успел лишь испуганно вскрикнуть и дёрнуться к висевшему на стене кованому колокольчику тревоги.

Я не стал вытаскивать нож. Моя левая рука рванулась вперёд, перехватила его кисть над столом и с силой вжала её в дубовую доску. Правая ладонь мгновенно спустила зацеп нового пружинного метателя на предплечье.

Сухой металлический щелчок.

Гранёная стальная игла пробила плотную ткань суконного рукава Герасима в миллиметре от его лучевой артерии и намертво вошла в трёхсантиметровую дубовую плаху стола, надёжно приколов его руку к дереву.

Провизор взвыл от тупой боли и паники, но я жестко прижал его подбородок левой ладонью, перекрыв гортань и не давая выдать громкий звук.

Суммарное время работы на пике составило ровно шесть секунд. Расход ресурсов — двести пятьдесят килокалорий. Отката и метаболического коллапса не произошло. Пульс оставался в пределах восьмидесяти ударов, а дыхание шла глубоко и ровно.

Я вытащил из кармана духовую трубку с остатками серого яда, которую притащил Селиван, и положил её на стол прямо перед носом мастера Герасима.

— Твоя вытяжка из болиголова была нейтрализована моей печенью за четыре часа, — произнёс я ровным, ледяным тоном. — Мой организм выработал полную физиологическую устойчивость к этому алкалоиду.

Герасим уставился на трубку, а затем на моё абсолютно спокойное лицо с неестественно бледной кожей. В его глазах застыл дикий, суеверный ужас. Как биолог и фармацевт, он понимал абсолютную невозможность выработки иммунитета к смертельной дозе гадючьей желчи за столь короткое время.

— Если Оболенские отправят ко мне ещё хотя бы одного следопыта с ядом или сетью, — продолжил я, чуть сильнее сжав его пальцы на столе, — я не стану ломать вам самострелы. Я приду в вашу главную лечебницу и уничтожу весь Совет Рода. Передай это Илие Оболенскому.

Я отпустил его подбородок.

Затем повернулся к стеллажам, смахнул на пол три стеклянные реторты с готовой ядовитой вытяжкой — посудины с треском разлетелись, залив доски пола темной вонючей жидкостью, — и забрал со стола две склянки со льняным спиртом и медно-латунные трубки, необходимые для моего дальнейшего крафта. Колокольчик я тоже прихватил.

Герасим сидел, приколотый стальной иглой за рукав к столу, и даже не пытался позвать на помощь. Его тело сотрясала крупная дрожь.

Я развернулся и спокойно вышел через двор в сумеречный туман тракта, оставив позади нейтрализованную заставу.

На следующее утро донесение мастера Герасима уже лежало перед Советом Рода Оболенских. Илья, главный лекарь, и вся верхушка биоаналитиков трижды перечитывали текст от корки до корки — всё надеялись наткнуться на глупую ошибку или обычный уличный трёп.

Не вышло: сухие факты шили дело намертво. Какая-то безродная шваль не просто переварила смертельную дозу их лучшего нейропаралитика, а за одну-единственную ночь выдала к нему полный ферментативный нейтрализатор. Мало того — за те же сутки парень разнёс в щепки секретную заставу и явился лично, чтобы продиктовать условия.

В кабинетах лечебного отдела встала тихая, липкая паника. Биологи Оболенских только сейчас упёрлись лбом в дикую вещь. Любой нажим на Эшера — яд, ищейки, попытка изучить — срабатывал ровно наоборот. Не ломал его, а подстёгивал. Они собственными руками заставляли его тело выпекать новые иммунитеты, а мозги — проектировать всё более убойное железо.

Погнавшись за «Первозданным Ключом», Оболенские своими руками вылепили из нищего бродяги со дна идеального хищника, способного пустить под нож сам Совет.

Глава 25. Магия

Утренний туман над черепичным двором стоял густой, промозглый, пропитанный запахом жжёного угля и сырой глины.

Селиван вернулся с речных причалов около девяти часов утра. На его лице отражалась крайняя степень нервного истощения, но движением пальцев он теперь владел уверенно. В руках писарь держал свежий мешок с провизией и новую пачку изъятых из купеческой канцелярии записок.

— У Оболенских полный раскол, Эшер, — тихо проговорил Селиван, сбрасывая мешок на сухую сосновую плаху. — Вчера вечером