Правнук Петра. - Алексей Лапышев

— Потому что я уже строил государства, Ань, — ответил я. — Падал вместе с ними. Поднимал. Воевал за них. Иногда уходил, когда становилось слишком тяжело. Но сейчас уйти некуда.

Она крепче обняла меня.

— Тогда не уходи.

— Не уйду.

Глава 11. Сенат и Новый год

Двадцать восьмого декабря Сенат собрался в полном составе.

Высокий зал казался холоднее обычного. Старые сенаторы сидели в своих кафтанах, орденах и привычках. Здесь были люди Елизаветы, люди прежних фаворитов, люди армии, коллегий, дипломатии, старинных домов.

Они ждали назначения. Отставок. Арестов.

Они ждали, что молодой император начнёт мстить.

А я не собирался давать им такую простую картину.

Канцлер поднялся и объявил заседание открытым.

Я вошёл не быстро и не медленно. Просто вошёл, занял место и дал всем рассмотреть себя.

Двадцать лет.

Темноволосый мальчишка, если смотреть издалека.

Император, если посмотреть внимательнее.

— Господа сенаторы, — начал я. — Россия пережила тяжёлые дни. Умерла государыня Елизавета Петровна. В столице поднят мятеж. Гвардия была введена в смуту. Но престол сохранён. Государство сохранено. И теперь ему нужна не месть, а работа.

Я видел, как несколько лиц чуть расслабились.

Рано.

— Прежний Сенат не будет распущен с позором. Многие из вас честно служили России, и я не намерен перечёркивать годы службы только потому, что настало новое царствование.

Теперь расслабились уже заметнее.

— Но прежний порядок прекращается.

Тишина стала другой.

— Государство не может зависеть от нескольких придворных кругов. Не может управляться случайным влиянием, родством, близостью к покоям монарха и личными обязательствами. Отныне Сенат становится расширенным государственным органом, разделённым по обязанностям и ответственности.

Я объявил новый порядок.

Канцлер — для согласования общей государственной линии, внешних дел и работы Сената.

Четыре вице-канцлера — по внутреннему управлению, военным делам, казне и торговле с внешними сношениями.

Семнадцать министров.

Постоянные комитеты, где решения будут проходить не через тайные гостиные, а через доклад, спор, подпись и ответственность.

Я не называл всех назначений сразу. Не время. Часть людей ещё следовало проверить. Часть должностей должна была получить не фамилия, а человек.

— Одни из вас войдут в новый Сенат, — сказал я. — Другие станут советниками, губернаторами, руководителями коллегий и комиссий. Служба не заканчивается от перемены формы. Но заканчивается право считать государство частным владением.

Кто-то побледнел.

Кто-то нахмурился.

Один из старых сенаторов поднялся.

— Ваше императорское величество, не окажется ли столь обширное устройство слишком тяжёлым и медленным?

— Окажется, если люди будут сидеть в нём ради жалованья и чина. Поэтому сидеть будут не все.

В зале прошёл едва слышный шелест.

— Новый Сенат начнёт рабочее заседание завтра, двадцать девятого декабря. К вечеру все назначения первого состава будут утверждены. Сегодня — подготовить дела к передаче. Без задержек, без пропавших бумаг и без внезапно заболевших секретарей.

Я чуть улыбнулся.

— Болеть после Нового года разрешу.

После заседания я ушёл не отдыхать, а в малую военную комнату.

Там уже ждали Суворов, Шереметев и Василий Долгоруков.

На столе лежали карты Петербурга, окрестностей, дорог к Новгороду, Пскову, Риге и Москве. Фишки обозначали полки. Красные — гвардию. Синие — армейские части.

Слишком много красного в столице.

— Вот в чём беда, — сказал я, проведя пальцем по карте. — Столица защищена людьми, которые привыкли считать себя не только солдатами.

— Гвардия всегда имела особое положение, — ответил Шереметев.

— Особое положение — не особое право решать, кому править.

— Согласен, — сухо сказал он. — Но если унизить гвардию, она станет опаснее.

— Я и не собираюсь её унижать. Я хочу, чтобы она снова стала армией.

Суворов наклонился над картой.

— Государь, нужны войска быстрые. Не те, что месяц собираются, два месяца спорят о сухарях, а потом узнают, что мост смыло. Нужны люди, которых можно поднять сегодня — и завтра они уже идут.

— Именно.

— Отборные полки? — спросил Долгоруков.

— Отборные — да. Но не личные. Никакой второй гвардии при государе. Никаких преторианцев, которые через десять лет решат, что могут посадить на трон кого захотят.

Суворов коротко усмехнулся.

— Умно. Солдат должен знать командира. Командир должен знать службу. А не дворцовые лестницы.

— Создаём ударную дивизию, — сказал я. — Регулярную, на базе гвардейских полков и астраханского. Итого четыре полка- Преображенский, Семеновский, Измайловский и Астраханский. Полки доводим до четырех батальонного состава. Конная пехота, лёгкая кавалерия, артиллерия, сапёры, обоз, лекари.

— И ротация офицеров, — добавил Долгоруков. — Чтобы никто не превратил дивизию в собственное гнездо.

— немного по иному. - ответил я, - ротация всего состава, половина воюет, вторая в столице и офицерский состав - основа для армии.

Шереметев медленно кивнул.

— Снабжение будет трудным.

— Будет. Поэтому вы и нужны. Я не хочу дивизию на бумаге. Я хочу соединение, у которого есть сапоги, патроны, лошади, повозки, кузнецы, хлеб и понятный маршрут.

— А кто командовать станет? — спросил Суворов.

Я посмотрел на него.

Он посмотрел на меня.

— Пока вы сформируете её порядок, Александр Васильевич.

— А командовать?

— Командовать будем решать, когда увидим людей. Не хочу назначать любимчиков до того, как появится сама дивизия.

Суворов кивнул.

— Верно. Сперва солдат. Потом чин.

К вечеру дворец снова изменился.

Исчезли карты, доклады, голоса писарей. В длинных коридорах зажгли больше свечей. Перед образами поставили лампады. Люди шли тихо, без обычной придворной суеты.

Молебен по Елизавете Петровне.

Я стоял перед гробом, покрытым тяжёлой тканью. Рядом — Анна. Позади нас — Сенат, старшие роды, гвардейские офицеры, духовенство, придворные.

Пение поднималось под своды медленно и ровно.

Я склонил голову.

Елизавета была частью этой страны. Со всеми её победами, ошибками, роскошью, войной, фаворитами, страхами и упрямством. При ней русская армия била Пруссию. При ней Россия стала сильнее. При ней же двор научился слишком многому из того, что вчера чуть не убило государство.

Но мёртвых нельзя унижать ради будущего.

Будущее вообще нельзя строить на унижении.

Я молчал.

И за моей спиной молчала Россия.

Двадцать девятого декабря новый Сенат не праздновал своего рождения.

Он работал.

Старые сенаторы впервые увидели новую рассадку. Одни оказались ближе к столу канцлера, другие — у комитетских столов, третьи — в стороне, но не изгнанными, а поставленными туда, где от них могли быть польза и опыт.

Новые министры старались не показывать волнения.

Не у всех получалось.

Канцлер открыл заседание. Я вошёл, сел и сразу сказал:

— Начинаем.

Первым решением стала особая следственная комиссия по мятежу.

Не суд. Пока следствие.

Шуваловы. Их ближайшие люди. Офицеры, отдававшие приказы. Чиновники, передававшие деньги, письма, ложные распоряжения. Все, кто пытался сделать из смерти Елизаветы лестницу к своей власти.

Вторым — амнистия нижним чинам, введённым в заблуждение. С новой присягой. С проверкой. Без права скрывать правду.

Третьим — проверка гвардейских полков: командиры, списки, оружие, казна, связи, дисциплина.

Четвёртым — усиление охраны казны, арсеналов, почтовых станций, продовольственных складов и архивов.

— Архивов особенно, — сказал я. — Бумага иногда опаснее пистолета. В ней